Д. Н. Мамин-Сибиряк "Нечто о бабьей притче..."

Привязался чортъ къ бабѣ. И чтó далась ему эта самая баба, - чортъ и самъ не могъ понять. А такъ, присталъ, какъ умѣютъ приставать одни черти, и дѣлу конецъ. Точно не стало другихъ людей - князей, бояръ, бога­тыхъ купцовъ, которые любятъ сладко ѣсть, пьяно пить, мягко спать и ни­чего по дѣлать. Кажется, ужъ чтó взять съ простой бабы, у которой, кромѣ заплатокъ, ничего не было, - такъ нѣтъ, подавай ему вотъ именно эту самую бабу.

- Ужъ я ее дойму, - хвастался чортъ. - Все равно, сколько ни по­бьется, а будетъ моя.

- Да для чего она тебѣ?-удивлялись другiе черти.

- А такъ... Характеръ у нея веселый - вотъ главная причина, а потомъ очень ужъ она люта меня, чорта, ругать. Въ другой разъ и сама кругомъ виновата, а возьметъ да все на меня и свалитъ. Это, хоть до кого доведись, обидно... А вторая причина - очень ужъ она горластая. Какъ разинетъ пасть, какъ начнетъ ругаться - доброму чорту впору.

Бабу звали Матреной. Она вдовѣла ужъ третiй годъ и жила на краю села въ избенкѣ съ двумя ребятишками. Какое добро оставалось послѣ мужа, Матрена все помаленьку прожила. Тоже пить-ѣсть надо, ребятишекъ одѣть-обуть, а сама ужъ кое-какъ. Съ вдовы, съ непокрытой головы, никто и не взыщетъ, что въ заплатахъ ходитъ. Пусть мужнiя жены щеголяютъ въ кумачныхъ платкахъ, а ей и такъ ладно.

- Сыта, и то слава Богу, - говорила Матрена.

Кормилась она своимъ огородомъ. Село было подгородное, и всякому овощу сбытъ. Половину съ огорода Матрена въ городъ продавала, а другую себѣ оставляла. Свое, некупленное, куда спорѣе купленнаго. А какiя случа­лись нехватки, такъ Матрена уходила въ городъ на поденщину: и денегъ за­работаетъ копеекъ десять, да еще сама сыта. Здоровая была на работу баба, хоть воду на ней вози.

- Слава Богу, тянусь помаленьку, - говорила Матрена.

У нея все было "слава Богу", а чорту это, какъ известно, ножъ острый. Въ другой разъ Матрена ляжетъ спать и голодная, а все благодаритъ Бога.

- Погоди ты у меня, краля, - ругался чортъ, придумывая всякiу способы, какъ бы извести бабу. - Ужъ я постараюсь... Не такихъ видали. Одну боярыню такъ на смерть защекоталъ, а сколько купчихъ извелъ - и не пере­считаешь.

Хвастается чортъ, а самъ сердится, потому какъ не беретъ бабу его бесовская сила. Да и другiе черти подшучиваютъ надъ нимъ.

- Гдѣ тебѣ съ бабой управиться! Она тебя за поясъ заткнетъ и кругомъ пальца обернетъ... Простоватъ ты у насъ, а Матрена баба хитрая.

Чортъ, какъ всѣ pyccкie черти, действительно былъ простоватъ и къ тому же дурашливъ. Вообще, шалый чортъ. Нѣтъ-нѣтъ да и выкинетъ такое колѣно, что самъ же первый и влопается. Крѣпко ему доставалось за эту дурашливость, и онъ не разъ едва уходилъ живъ, не говоря уже о помятыхъ бокахъ, свихнутой шеѣ и другихъ маленькихъ непрiятностяхъ. Всѣ почему-то привыкли думать, что именно чорту легко жить на бѣломъ свѣтѣ. Чтó захо­тѣлъ, то и сдѣлалъ, да еще кстати и посмѣялся надъ благочестивымъ человѣкомъ. Такъ да не такъ. Впрочемъ, чортъ любилъ оправдываться.

- Да, легко нѣмецкому или аглицкому чорту орудовать, потому что онъ впередъ знаетъ, чтó сдѣлаетъ нѣмецъ или англичанинъ и даже чтó бу­дутъ дѣлать ихъ дѣти, которыя еще сейчасъ и не родились. Очень ужъ легко этому заграничному чорту, а попробовалъ бы онъ съ русскимъ человѣкомъ повозиться, у котораго семь пятницъ на недѣлѣ. Ты къ нему и такъ и этакъ, кажется, весь твой, а тутъ, глядишь, онъ снялъ шапку, раскланялся на всѣ четыре стороны и покаялся... Вотъ и изволь съ нимъ дѣло имѣть порядочный чортъ.

Да, привязался чортъ къ бабе Матренѣ и началъ выкидывать свои штуки. Баба была молодая и красивая, и легко было надъ ней шутки шу­тить. Первымъ дѣломъ чортъ началъ съ того, что одѣнется щеголемъ - сапоги гармоникой, серебряные часы, суконный картузъ, шея затянута шелковымъ платкомъ, ну, франтъ, и конецъ тому дѣлу! - и подъ вечеръ пойдетъ по селу, а какъ поровняется съ избушкой Матрены, сейчасъ шапку на бокъ, свиснетъ и еще въ окошко постучитъ.

- Эй, ты, пава, выходи! Аль не узнала, такая-сякая, сухая-нема­заная?..

Всѣ сосѣдки видятъ молодца и только посмѣиваются надъ Матреной, какими она дѣлами занимается.

- Да и чтó же ей въ самомъ дѣлѣ, не все о мужѣ убиваться! - оправ­дывали oнѣ ее. - Поплакала, погоревала, и будетъ... Баба въ самомъ соку, чтó ей задаромъ пропадать. Вонъ какого лихача подманила...

Сидитъ Матрена у себя въ избушкѣ и слышитъ эти бабьи лукавые наговоры. Обидно ей, а ничего не подѣлаешь. Вдовьимъ-то слезамъ никто не вѣритъ.

- Погоди ты у меня, чортушка! - ручалась Матрена, показывая въ окно франту-чорту кулакъ. - Какъ бы я надъ тобой не посмѣялась...

- Ухъ! краля писаная, блинокъ масляный! - увивается чортъ. - Ты только выйди, словечко мнѣ надо одно тебѣ сказать...

Донималъ и другимъ образомъ чортъ Матрену. Какъ-то работала она у купца, въ городѣ, такъ онъ на нее этого самаго купца и напустилъ. Едва цѣла ушла Матрена, а чортъ укралъ серебряную ложку, и купецъ потянулъ ее въ судъ. "Такъ и такъ, говоритъ, обворовала меня эта самая баба..." Хо­рошо, что судья пожалѣлъ вдову и оиравдалъ, а срамъ-то все-таки остался.

- Хотѣла наша Матрена богатой купчихой быть да не сумѣла, - смея­лись сосѣдки. - Серебряной ложкой чуть не подавилась.

 

II.

Бился-бился чортъ съ бабой Матреной всякими способами и ничего не могъ подѣлать. Еще сдѣлалось обиднѣе бѣдному чорту, - хоть на глаза не показывайся другимъ чертямъ, засмѣютъ. Сколько другихъ женщинъ онъ соблазнилъ, и мужнихъ женъ и дѣвицъ, не говоря уже о вдовахъ, и все однимъ способомъ: прикинется молодцомъ, начнетъ увиваться, нашептывать да всякiя турусы на колесахъ подпускать... А баба Матрена точно на пень наѣхала - ни взадъ ни впередъ не сдвинешь ея.

- Погоди ты у меня, толстомордая! - ругался чортъ.

И дѣйствительно придумалъ онъ такую штуку, что баба Матрена взвыла не своимъ голосомъ.

Мы уже сказали, что баба Матрена промышляла своимъ огородомъ. Вотъ чортъ и началъ ей пакостить. Посадитъ Матрена капусты, а чортъ въ каждый листочекъ червячка завернетъ; посадитъ Матрена рѣпу, - чортъ расколетъ ее на мелкiя части; посадить горохъ, - чортъ воробьевъ напуститъ. Однимъ словомъ, хлопотъ и работы чорту было по горло. Напримѣръ, рѣдьку не беретъ ни одинъ червь, и ему приходилось самому ее портить: то дупло въ рѣдькѣ лапой выскребетъ, то зубами выгрызетъ целый бокъ, то пролѣзетъ сквозь нее весь, точно кто буравомъ просверлитъ. Oraia баба Матрена по осени овощъ собирать съ огорода и видитъ, что все дѣло пропало, Сѣла она въ борозду и горько-горько плачетъ.

- Вотъ чортушка навязался! Не стало ему другихъ бабъ... А чтó я буду зимой ѣсть? Чѣмъ буду ребятишекъ кормить? Отвались ты отъ меня, нечистая сила...

Пришлось Матронѣ проголодать цѣлую зиму. Чуть-чуть и ребятишекъ не заморила. Все-таки перебилась кое-какъ. А пришла весна, она опять у себя въ огородѣ копается, опять всякiй овощъ садитъ, только все съ молитвой. Тутъ чортъ окончательно обозлился.

- Погоди, озорница, я тебѣ устрою штуку! - ворчалъ онъ, не смѣя заходить въ огородъ.

И дѣйствительно устроилъ, одна гряда осталась пустой. Чортъ про­крался къ ней ночью и посадилъ двугривенный. Только и всего.

- Ну-ка, теперь посмотримъ, чтó ты будешь дѣлать! - радовался чортъ, прыгая на одной ножкѣ. - Хи-хи...

Веселится, радуется, даже по носу себя щелкаетъ, точно здоровую понюшку табаку сдѣлалъ.

А Матрена каждое утро и каждый вечеръ ходитъ въ свой огородъ, грядки поливаетъ, сорную травку полетъ и по-своему, по-бабьему, радуется. Ахъ, хороша рѣпка уродилась, и бобы, и горохъ, и морковь, и рѣдька, и капуста - все такъ и поднимается съ каждымъ днемъ. Только вотъ жаль, что одна грядка пустая осталась - нечего было посадить. Смотритъ баба Матрона, а на пустой грядкѣ что-то мудреное растетъ - чертополохъ не чертополохъ, рѣпей не рѣпей, подсолнухъ не подсолнухъ, а что-то въ этомъ родѣ. Вотъ и цвѣтъ началъ набирать - большая голова, какъ у подсолнуха. Вотъ и цвѣ­токъ распустился - лепестки бѣлые, значить, не подсолнухъ.

- Не диковина ли выросла! - удивляется баба Матрена. - Сроду не видывала такого овоща...

А дальше еще чуднѣй. Когда отцвѣлъ мудреный цвѣтокъ, заглянула баба Матрена въ середку да такъ и ахнула - настоящiй подсолнухъ, только вмѣсто сѣмечекъ насажены серебряные пятачки... Оглядѣлась Матрена, сорвала головку и давай выбирать пятачки... Цѣлыхъ двѣ пригоршни набрала. Сроду у нея не бывало такихъ денегъ въ рукахъ. И страшно, и хорошо, и любопытно. Помутилось въ головѣ у бабы Матрены... Присѣла она въ борозду и давай считать деньги. Считала-считала, не могла и сосчитать всей казны.

"Я ихъ не буду тратить, а посажу на будущiй годъ, - соображала она. -Ухъ, сколько денегъ въ одно лѣто нарастетъ..."

Урожай выдался хорошiй, но баба Матрена ужъ не радовалась ему. Много ли съ огорода наживешь, ежели разобрать? Такъ, самые пустяки, изъ-за хлѣба на квась.

Каждый день баба Матрена только тѣмъ и жила, что считала свои пятачки. Уложитъ вечеромъ ребятъ спать и давай пересчитывать. Потомъ стала она бояться, какъ бы кто не подсмотрѣлъ за ней. Еще какъ разъ ограбятъ. А чортъ все подсматриваетъ въ окошко и въ кулакъ хихикаетъ. Дѣло-то оказалось совсѣмъ простое...

Едва дождалась баба Матрена, когда наступитъ весна. Вскопала гряды насадила серебряныхъ пятачковъ. Сосѣдки смотрятъ и дивуются, какой новый овощъ вышолъ у Матрены. Ни къ чему не примѣнить.

- Чтó это у тебя, Матрена, посажено?

- А такъ... подсолнухи...

- Масло, что ли, собираешься выжимать?...

- Да, масло.

Урожай у бабы Матрены получился отличный. Она набрала пятачковъ цѣлых пять мѣшковъ. Это уже было цѣлое богатство. Окончательно помутился разумъ Матрены. Ей теперь все казалось мало.

"А ежели бы посадить не пятачки, а рублевыя бумажки? - думала она. - Сразу бы сдѣлалась купчихой... А тутъ въ деревнѣ еще какъ разъ ограбятъ".

Думала-думала Матрена и переѣхала въ городъ. Наняла себѣ лавчонку и начала торговать разной мелочью. Дѣло было небольшое, но верное. Нитки, иголки, тесемки, пуговицы всякому нужны. Только одно нехорошо: со всѣми покупателями Матрена расплачивалась сдачей изъ пятачковъ. Такъ и рветъ изъ рукъ бумажки. Узнали объ этомъ другiе торговцы и начали слѣдить за ней. Откуда у простой бабы такая уйма серебряныхъ пятачковъ? Какъ будто дѣло и не совсѣмъ ладно... Заходилъ въ лавочку къ Матренѣ и нашъ чортъ. Купитъ какой-нибудь пустякъ и суетъ серебряный пятачокъ. Матрена даже затрясется со злости.

- Отвались ты отъ меня, нечистая сила! - рычитъ она на чорта.

- А, не любишь! - хихикаетъ чортъ.

Кончилось тѣмъ, что явилась къ Матренѣ полицiя, сделала обыскъ и нашла пять мѣшков серебряныхъ пятачковъ.

- Откуда это у тебя, умница, такое богатство?

- На огородѣ выростила...

- Такъ, такъ... Хорошо разсказываешь, умница... А въ острогъ не хочешь?

 

III.

Посадили бабу Матрену въ тюрьму. Какъ ни пытаютъ, откуда она наворовала столько пятачковъ, - ничего не могутъ добиться. Стоúтъ на своемъ Матрена, что вь огородѣ у себя выростила Сначала и судьи и тюремщики смѣялись надъ бабьей притчей, а потомъ стали сердиться.

- Ты насъ за прямыхь дураковь считаешь - погоди, мы тебѣ покажемъ, какiе мы дураки.

Какъ ни клялась бѣдная баба, какъ ни божилась, какъ ни плакала - никто ей не вѣритъ. А тутъ еще чортъ надоѣдаетъ. Какъ-то выползъ изъ щели паукомъ, ножками шевелитъ и хихикаетъ.

- Чтó, хороши мои пятачки, разлапушка? Хи-хи... Вся ты теперь моя, со всѣмъ потрохомъ.

- И то, видно, твоя... - уныло соглашалась баба Матрена, заливаясь дешевыми бабьими слезами. - Не велика корысть обмануть глупую бабу.

- Давно бы такъ-то, Матренушка. Не будешь больше меня ругать?

- Гдѣ ужъ тутъ ругать, когда вся твоя воля теперь.

Понравилась эта бабья покорность чорту. Недаромъ трудился столько времени. Прiободрился онъ и въ другой разъ явился ужъ въ своемъ настоящемъ видѣ. Онъ считалъ себя красавцемъ, какъ всѣ черти. И рожки, и хвостикъ, и ослиныя копытца, и уморительная мордашка, какъ у летучей мыши - кругомъ красавецъ, какъ его ни поверни. Разошелся чортъ и началъ ужъ смѣлѣе ластиться къ Матренѣ. Такъ и увивается чортъ чортомъ, хвостикомъ виляетъ, хихикаетъ и все лапами тянется къ бабѣ.

- Я, Матренушка, совсѣмъ добрый чортъ, - нашептываетъ онъ сладкимъ голосомъ, - и нисколько стараго зла не помню. Даже совсѣмъ наоборотъ... Ухъ, горошина ты сахарная!... Полюби ты меня хоть немножко...

- Ты вотъ лапы-то свои поганыя убери, - защищается Матрена отъ бѣсовскихъ ласкъ. - Не люблю я этого...

Тошнехонько Матренѣ смотрѣть на хитраго чорта, а еще тошнѣе того слушать его. Такъ и мутитъ ее отъ его ласковыхъ словъ. Ужъ лучше, когда онъ сердится. А сердился чортъ страшно: глаза сдѣлаются зелеными, отъ шерсти сыплются искры, дыханiе мерзкое. Обидѣлся чортъ, что баба Матрена отталкиваетъ его, и зашипѣлъ по-змѣиному.

- Ахь, ты, рѣдька горькая! - ругался онъ, начиная колотить хвостомъ по полу, какъ палкой. - Смотри, шутки со мной плохiя... На смерть защекочу, если на то пойдетъ.

- Не боюсь я тебя, окаяннаго! - озлилась въ свою очередь и баба Матрена, - все одно пропадать. Вотъ нисколько не боюсь... Да еще глаза тебѣ повыцарапаю, только подойди.

Чортъ поступилъ совершенно какъ человекъ. Онъ сразу утихомирился и даже заплакалъ.

- Вотъ ты и разсердилась, Матренушка... Я къ тебѣ всей душой, а ты иа меня и посмотрѣть не хочешь. Ахъ, бѣдный я, бѣдный... И за что только я полюбилъ тебя? Не стало развѣ бѣлотѣлыхъ боярынь, толстыхъ купчихъ, дѣвушекъ-проказницъ...

Сѣлъ чортъ на полъ, сложилъ ножки калачикомъ и жалуется на свою судьбу. Не могъ онъ взять упрямую бабу ни лаской, ни прибауткой, ни страхомъ, такъ захотѣелъ ее разжалобить.

Надоѣлъ чортъ бабѣ Матренѣ до смерти. Замучилась она съ нимъ. На­конецъ придумала.

- Вотъ чтó, чортушка, - сказала она. - Умаялъ ты меня. Дай передохнуть, а тамъ окончательно переговоримъ, чтобы все честь честью.

Обрадовался чортъ. Дѣло шло на ладь, да и самому тоже отдохнуть хотѣлось. А главное, впереди оставалась надежда...

Думала баба Матрена цѣлыхь три дня и наконецъ придумала. Да такъ ловко придумала, что даже самой смѣшно. Сидитъ, ждетъ, а сама ухмыляется. Извѣстно,  что только стóитъ  подумать о чортѣ, а онъ ужъ тутъ какъ тутъ.

- Ну чтó, надумала, красавица?

- А вотъ садись рядкомъ да поговоримъ ладкомъ...

Чортъ присѣлъ, сдѣлалъ умильную рожу и приготовился слушать. Баба Матрена даже хлопнула его по козлиной ногѣ, отчего чортъ только заржалъ, какъ молоденькiй жеребенокъ.

- Ну, слушай, скажу я тебѣ свою бабью притчу о душевномъ зеркалѣ, -  начала Матрена. - Только чуръ не перебивать... Согласенъ? И сидѣть смирно. Лапамъ своимъ поганымъ воли не давать.

- Я не буду, тетенька.

- То-то, смотри у меня, уродъ. Вотъ ты мутишь всѣхъ, наводишь соблазнъ, бьешься изъ послѣднихъ силъ, а того и не знаешь... Нѣтъ, постой, не такъ. Ты вотъ сколько людей соблазнилъ - и не пересчитать. Грѣшитъ-грѣшитъ человѣкъ, кругомъ у тебя въ рукахь, а глядишь, взялъ да и по­каялся, - вся твоя работа даромъ и пропала.

Чортъ только замычалъ по-телячьи.

- Молчи, образина, а то ничего не скажу, - продолжала Матрена, закручивая ему ухо, какъ дѣлала одна поповна съ богатымъ старичкомъ, сватавшимся за нее. Чортъ только сладко зажмурилъ глаза и облизнулся. О, онъ отлично зналъ, какъ женщины умѣютъ любить...

- Такъ вотъ, чортушка, дѣло-то какое, - продолжала Матрена, наби­раясь храбрости. - И другiе черти тоже хлопочутъ не меньше тебя, а толку все нѣтъ. Одну глупую бабу соблазнить и то какъ трудно. Ну, это такъ, къ слову. Сиди смирно... А дѣло-то проще пареной рѣпы. Помнишь, какъ меня судья оправдалъ за серебряную ложку, которую ты укралъ тогда у купца? Вотъ у него тогда и было душевное зеркало. У кого оно въ рукахъ, такъ тотъ и сдѣлается сейчасъ же добрымъ. Добудь его мнѣ, это самое душевное зеркало, тогда, такъ и быть, - вся твоя... А то я сейчасъ все сержусь на тебя. Ты-то мнѣ все добра желаешь, а я все только сержусь, потому что у меня нѣтъ душевнаго зеркала.

- А какое оно? - спросилъ чортъ, поднимая свои собачьи ушки.

- А такое... Его никто не видалъ.

- Такъ какъ же я его найду?

- А ужъ я тебя научу... Ступай въ лѣсъ поскорѣе, тамъ спасается старецъ, такъ зеркало у него. Ты прикинься дѣвицей, будто заблудился въ лѣсу, ну, какъ онъ пожалѣеть тебя, - зеркало и будетъ у тебя въ рукахъ. Не полагается старцамъ жалѣть дѣвицъ, хоть такая дѣвица и заблудилась.

Чортъ щелкнулъ себя по носу, мяукнулъ по-кошачьи и точно сквозь землю провалился, какъ дѣлаютъ всѣ черти.

 

IV.

Взвился чортъ изъ тюрьмы легче пуха, потомъ упалъ камнемъ, разлился рѣкой и обернулся наконецъ красной дѣвицей. Брови союзныя, коса до полу, глаза ласковые, засмѣется - у покойника на сердце захолынетъ. Какъ увидѣлъ старецъ; такъ сразу и пожалѣлъ. А чортъ сцапалъ душевное зеркало и опять въ дорогу, - у старца въ кельѣ толко синiй дымокъ остался, точно кто сѣрой покурилъ. Ужъ по запаху старецъ догадался, какая дѣвица у него была въ гостяхъ.

Несется чортъ обратно и чувствуетъ, что ему какъ будто тяжело. А смотрѣть на зеркало, какое оно - Матрена не велѣла ни подъ какимъ видомъ. Чортъ завернулъ его въ бересту и летитъ. Чѣмъ дальше - тѣмъ тяжелее летѣть, точно чугунную гирю волочетъ. Кое-какъ дотащился, въ поту весь, даже языкъ высунулъ, а самъ думаетъ:

"И чтó я привязался къ этой бабѣ Матренѣ? Вѣдь это даже нехо­рошо, ежели разобрать... Вонъ и ребятишки сиротѣютъ безъ матери. Нѣтъ, нехорошо..."

Едва добрался чортъ до тюрьмы. Сѣлъ на самый конекъ, и вдругъ сдѣлалось ему скучно. Недаромъ же его ругаютъ добрые люди. Сколько онъ зла надѣлалъ. Вотъ и сейчасъ: только успѣлъ обмануть старца и сейчасъ же собирается бабу Матрену обманывать. Ахъ, нехорошо, хотя и чортъ.

Посидѣлъ, пригорюнившись, чортъ на крышѣ и полѣзъ въ тюрьму къ Матренѣ. Свое слово надо держать...

- Ну чтó, принесъ? - спрашивала Матрена.

- Нá, получай...

Взяла баба Матрена, развернула бересту, а сама смѣется. У чорта точно гора съ плечъ свалилась.

- Ну, и задала же ты мнѣ задачу, Матренушка...

- Ничего, отдохнешь и опять за старую работу примешься.

Говоритъ, а сама смѣется. Даже вотъ нисколько не страшенъ ей этотъ чортъ. Отдохнулъ чортъ, отдышался и только хотѣлъ поближе подсѣсть къ Матренѣ, какъ послышались шаги. Чортъ едва успѣлъ спрятаться за печку. Это шли освобождать Матрену. Какъ только душевное зерколо попало въ острогъ, такъ всѣмъ сразу и сдѣлалось совѣстно. Ну, зачѣмъ томить бѣдную бабу? Ея дѣло, гдѣ взяла пятачки...

Пришли, кланяются, извиняются.

- Ты ужъ на насъ не сердись, - говоритъ самый большой начальникъ. -  Зря мы тебя томили...

Всѣмъ совѣстно, а баба Матрена только улыбается. Самый большой начальникъ до того размякъ, что чуть всѣхъ колодниковъ изъ тюрьмы не выпустилъ. Жаль стало бѣдныхъ людей, которые по годамъ томились въ неволѣ.

Вышла Матрена изъ острога, а чортъ за ней на одной ножкѣ прыгаетъ и отъ радости козленкомъ блеетъ. Пришли домой. Обласкала Матрена ребятишекъ, поплакала отъ радости и говорить чорту:

- Ну-ка, подержи зеркало-то...

Взялъ чортъ бересту и опять сдѣлался добрымъ, и опять сдѣлалось ему совѣстно, и опять онъ пожалѣлъ и Матрену и ребятишекъ, точно совсѣмъ и не чортъ. А Матрена смотритъ на него и смѣется.

- Ну, теперь, чортушка, ступай, откуда пришелъ. Не о чемъ намъ больше съ тобой разговаривать...

Взяла баба Матрена да и вытолкала чорта въ шею. Выскочилъ отъ нея чортъ, какъ ошпаренный. Съежился весь, дрожитъ, корчится, а бересту съ душевнымъ зеркаломъ бросить не смѣетъ.

Случилось дѣло неслыханное и невиданное: объявился добрый чортъ. Перестали купцы обманывать покупателей, перестали приказные брать взятки, начали судьи судить по истинной правдѣ, монахи молиться, жены и мужья любить другъ друга, - добрый чортъ больше не могъ никому сдѣлать зла. Въ другой разъ и хочетъ по старой привычкѣ устроить какую-нибудь каверзу, а выйдетъ изъ каверзы добро. Однимъ словомъ, людямь стало хорошо, а чертямѣ плохо пришлось. Такъ плохо, такъ плохо, что совсѣмъ нечего стало дѣлать.

Цѣлыхъ три года добрый чортъ маялся съ душевнымъ зеркаломъ, пока не замаялся окончательно. Онъ страшно похудѣлъ, шерсть на спинѣ вылѣзла, глаза начали слезиться, а хвостъ сдѣлался тонкимъ, какъ спичка. Не чортъ, а чортъ знаетъ чтó такое... Въ концѣ концовъ чортъ хотѣлъ даже покончить съ собой и бросился въ воду. Когда его вытаскивали изъ воды, береста съ душевнымъ зеркаломъ уплыла, и онъ опять сдѣлался настоящимъ, добросовѣстнымъ чортомъ.

Поправившись, чортъ занялся своими прежними дѣлами и только не подходилъ къ бабъ Матренѣ. Вѣдь она могла разсказать и другую притчу... Баба Матрена больше ужъ не торговала. Когда чортъ ходилъ съ душевнымъ зеркаломъ, всѣ ея пятачки превратились въ гoрячiе уголья. Чуть и лавку свою не сожгла. Опять ушла она въ свою деревню и давай работать попрежнему. Копаетъ свои гряды да пѣсенки попѣваетъ, благо избавилась отъ чорта.

1896.

 

 

 

 


Признанiе стараго петербургского кота Васьки.

 

Разсказъ

 

I.

Недавно лежу на окнѣ, грѣю на солнышкѣ свои старыя кости и слышу:

- Какiе счастливые эти коты!..

Это говорилъ Сержикъ, розовый мальчуганъ семи лѣтъ. Онъ рѣшалъ ариθметическую задачу, а она у него не выходила. Девятилѣтний Жоржикъ пробовалъ ему помогать, но изъ этого тоже ничего не вышло.

- Да, коты не обязаны знать таблицу умноженiя, - проговорилъ Жоржикъ.

- Я желалъ бы быть котомъ... - уныло замѣтилъ Сержикъ. - Лежать цѣлые дни на солнышкѣ - только и всего.

- И я тоже желалъ бы быть котомъ... Какое удовольствiе, напримѣръ, погулять по крышѣ!

Въ классной были еще Фофочка и Ниночка. Фофочка, в качествѣ старшей сестры, - ей было уже 12 лѣт, - замѣтила:

- Какъ вамъ не стыдно, господа, говорить такiя глупости... Фи! завидовать коту Васъкѣ...

Ниночкѣ было всего шесть лѣтъ, она только что начинала учиться и про себя была согласна сь братьями. Конечно, что можетъ быть лучше, какъ быть веселой кошечкой!.. Играй цѣлые дни, и никакой работы.

Сержикъ и Жоржикъ обидѣлись, какъ настоящiе мужчины. Почему Фофочка непремѣнно хочетъ быть умнѣе ихъ? Скажите, пожалуйста, какая-нибудь дѣвчонка и будетъ ихъ учить...

Я лежалъ на окнѣ, зажмуривъ глаза, и слышалъ весь этот разговоръ.

Какiя милыя дѣтки, т.-е. ихъ такъ называетъ ихъ мама, т.-е. даже не мама, а гости, которые стараются сказать мамѣ что-нибудь прiятное! Мама сама думаетъ то же самое и охотно соглашается. Милыя дѣтки... Вотъ если бы спросили меня, и если бы я умѣлъ говорить, такъ могъ бы кое-что разсказать объ этихъ милыхъ, прелестныхъ дѣткахъ.

За доказательствами ходить совсѣмъ недалеко. Говоря откровенно, мнѣ тяжело предаваться воспоминанiямъ, но, когда мнѣ завидуютъ, - никакъ не могу удержаться. Вѣдь я молчу, всю жизнь молчу и могу же сказать одинъ разъ, что продѣлывали со мной милыя дѣтки. Прибавляю къ этому, что буду говорить совершенно безпристрастно, какъ довольно пожившiй на свѣтѣ, порядочный, старый петербургскiй котъ.

Еще нужно прибавить къ этому, что я, по природѣ, добрый котъ, и если иногда царапаюсь, такъ, согласитесь сами, къ этому меня вынуждаютъ; представьте себѣ, если бы васъ начали дергать за хвостъ, щелкать по носу, таскать за шею и т. д. Увѣряю васъ, что въ этом совсѣмъ мало прiятнаго.

Я сначала мяукаю самымъ жалобнымъ образомъ, а когда это не дѣйствуетъ, - начинаю царапаться.

О, эти милыя дѣтки могутъ вывести изъ терѣпнiя кого угодно!

Когда я былъ совсѣмъ молодымъ, глупымъ котенкомъ, я очень вѣрилъ людямъ. Стоило меня позвать, - я сейчасъ же шелъ, карабкался на колѣни и сладко мурлыкалъ, зажмуривъ глаза. Особенно баловала меня старушка, няня Архиповна. Она устроила мнѣ даже гнѣздышко въ уголкѣ у печки. Эта старушка - одно изъ лучшихъ воспоминаiй моего дѣтства. Бывало, возьметъ меня на руки, приласкаетъ и говоритъ:

- Да какой ты маленькiй, да какой ты глупенькiй... Совсѣм-совсѣм глупенькiй!..

Къ сожалѣнiю, я скоро убѣдился въ послѣднемъ, т.-е. въ своей глупости.

Сержикъ и Жоржикъ были еще совсѣмъ маленькими. Они тоже ласкали меня, но у нихъ выходило все какъ-то грубо. Напримѣръ, если схватить васъ за голову и таскать изъ комнаты въ комнату? Очень непрiятное положенiе. Я барахтался изо всѣхъ силъ, что, вѣроятно, со стороны выходило очень смѣшно и очень забавляло милыхъ дѣтей.

- Какой онъ смѣшной! - кричали Сержикъ и Жоржикъ. - А если взять его зa хвостъ и вертѣть кругомъ себя?

Или какъ вамъ понравится такая сцена. Жоржикъ быль, какъ я уже сказалъ, на два года старше Сержика и пользовался этимъ. Происходитъ, напримѣръ, такой разговоръ:

- Сержикъ, ты не слыхаль, какъ Васька поетъ? - спрашиваетъ Жоржикъ.

- Кошки не поютъ...

- Пѣть, поютъ, и даже отлично поютъ... Ты возьми булавку у няни и воткни ее въ хвостъ Васькѣ.

На этотъ разъ шалуны попались. Когда Сержикъ началъ втыкать булавку мнѣ въ хвостъ, я такъ отча­янно запищалъ, что прибѣжала Архиповна, и шалунамъ досталось. Но этотъ случай не остаповилъ шалуновъ. Жоржикъ самъ меня не мучилъ, а заставлялъ это дѣлать довѣрчиваго Сержика, который потомъ за все и расплачивался.

- Сержикъ, а тебѣ не протащить Ваську за ухо въ столовую и обратно, - подзаториваетъ Жоржикъ.

- А протащу...

- Нѣть, ты - трусъ, боишься, что онъ тебя исцарапаетъ...

- А не боюсь...

- Да и отъ мамы достанется...

- И мамы не боюсь...

Сержикъ хваталъ меня за уxо и тащилъ по всѣмъ комнатамъ, пока кто-нибудь изъ большихъ не прекращалъ эту жестокую шалость.

 

II.

Фофочка и Ниночка были добрѣе и часто защищали меня, но и онѣ устраивали мнѣ непрiятности. Ниночка любила особенно играть со мной, хотя отъ ея ласкъ мнѣ приходилось тоже терпѣть. Напримѣр, вы только что пообѣдали, вамъ хочется вздремнуть гдѣ-нибудь въ укромномъ уголкѣ, а прибѣгаетъ Ниночка, хватаетъ васъ поперекъ живота и начинаетъ бѣгать по комнатамъ, какъ сумасшедшая. Если я начиналъ царапаться, она те­ребила меня за ухо и приговаривала:

- Ахъ, какой злой коть!.. Ахъ, какой противный котъ...

Но я на нее не сердился. Ниночка была добрая дѣвочка, и при томъ мы съ ней играли въ бумажку. Это очень весело. Она привязывала бумажку на длинную нитку, а я за ней гонялся. Ничего веселѣе не можетъ быть. Вы не повѣрите, какъ бумажка походитъ на настоящую живую мышь... Какъ двѣ капли воды. Точь-въ-точь, какъ тѣ куклы, которыя Ниночка шила изъ тряпочекъ, ужасно походили на живыхъ людей. Мнѣ кажется, что было бы даже лучше, если бы даже лучше, если всѣ люди были из тряпочекъ, и я могъ бы играть съ ними, какъ съ своей бумажкой.

- Ахъ, какой онъ смѣшной! - кричала Ниночка, бѣгая съ бумажкой по всѣмъ комнатам. Какой онъ забавный!.. милый котикъ Васька!

А кончилась эта забава все-таки скверно, т.-е. скверно, конечно, опять-таки для меня. Фофочкѣ тоже нравилось, какъ я играю съ бумажкой, и она придумала новую забаву.

- Mиленькiй котикъ Васенька, иди ко мнѣ, говорила Фофочка самымъ нѣжнымъ голосомъ.

Я люблю, когда меня ласкаютъ, и самымь довѣрчивымъ образомъ забрался къ ней на колѣни. Фофочка одной рукой гладила меня по спинѣ, а другой съ удивительной ловкостью прицѣпила мнѣ бумажку къ хвосту; я по дѣтской глупости сразу ничего не понялъ, а только слышу, что гдѣ-то шелеститъ бумажка. Этого было достаточно, чтобы я стрѣлой прыгнулъ съ колѣней Фофочкн... Представьте ceбѣ мое изумленiе и ужасъ, когда бумажка бросилась за мной!.. Я от нея, а она за мной...

Фофочка и Ниночка хохотали до слезъ, пока я кружился на полу, какъ волчокъ, напрасно стараясь поймать проклятую бумажку, которая упорно гонялась за мной. У меня кружилась голова, глаза налились кровью, и дѣло кончилось тѣмъ, что я почти безъ чувствъ растянулся на полу. Скажите, пожалуйста, неужели это смѣшно? А Фофочка и Ниночка хохотали, какъ сумасшедшiя. Мои муки съ преслѣдовавшей меня бумажкой начали повторяться каждый день, и я даже во снѣ видѣлъ, какъ эта бумажка гоняется зa мной. Я думалъ, что просто сойду съ ума отъ этой пытки... Наконецъ, страдало мое самолюбiе, потому что надо мной смѣялись, какъ над дурачкомъ. Милыя дѣти дошли до того, что показывали меня своимъ гостямъ, и я кружился по полу для общей пoтѣxи до тошноты.

- Ахъ, какой забавный котенокъ! - восхищались гости. - Какъ ты весело играешь...

Вотъ и завидуйте послѣ этого счастливой кошачьей жизни. Желалъ бы я посмо­треть, если бы вамъ при­цепили къ хвосту бумажку, и какъ вы начали бы кру­житься до изнеможенiя. Вѣдь я знаю, что и у людей тоже есть хвостъ, но они хитры и ловко скрываютъ его подъ своимъ платьемъ, - иначе для чего они одѣваются? О, я тогда былъ малъ и глупъ, а теперь все отлично понимаю... Меня больше не обманешь какой-нибудь бумажкой.

Только къ одному никакъ не могу привыкнуть: ляжешь, задремлешь, а какой нибудь шалунъ и поскребетъ подъ столомъ. Ну, конечно, я сейчасъ же вскакиваю и, какъ молнiя, бросаюсь ловить мышь, которой никогда не было. Впрочемъ, я долженъ ска­зать, что я не люблю ѣсть мышей, какъ другiе коты, которые живутъ по чердакамъ и по чернымъ лѣстницамъ. Я предпочитаю съѣсть живую рыбку... Какая вкусная бываетъ корюшка! Наша кухарка Аннушка очень добрая женщина и иногда меня балуетъ, хотя и притворяется сердитой.

- Ну, ты, постылый, опять пришелъ въ кухню? Вчерашнiй день потерялъ? Вотъ я тебя, пострѣла!..

Я скромненько усаживаюсь куда-нибудь въ уголокъ, чтобы не мѣшать, и терпеливо жду, когда Аннушка начнетъ чистить рыбу. Сколько нужно терпѣнья, чтобы дождаться, когда вамъ бросять кусочекъ рыбы.

- Ну, вотъ тебѣ... - скажетъ Аннушка, бросая какую-нибудь мелкую рыбешку, которую ей подложилъ рыбакъ для счета.

Я не прихотливъ и съѣдаю все до послѣдней ко­сточки, а потомъ ухожу къ нянѣ Архиповнѣ спать. Въ комнатѣ няни всегда тепло, а я люблю погрѣться.

Нужно вамъ сказать, что у меня есть свой поваръ, котораго зовутъ кошатникомъ. Онъ является каждое утро въ кухню и отрѣзаетъ мнѣ на двѣ копейки пе­ченки. Это страшный плутъ, хотя я и молчу. Онъ сплошь и рядомъ приноситъ такую скверную пе­ченку, что невозможно ея ѣсть, а Аннушка ворчитъ на меня же.

- Вотъ какой модный котъ выискался и печенки ѣсть не хочетъ!..

Кухарка Аннушка, при всей своей скромной добротѣ, выражается иногда довольно грубо. Разъ она даже пре­больно побила меня, хоть я и не былъ виноватъ.

Дѣло въ томъ, что она отправилась зачѣмъ-то въ лавочку, а дверь забыла припереть. Въ ея oтcутствie съ черной лѣстницы шмыгнулъ бездомный, голодный котъ и стащилъ съ кухоннаго стола цыпленка. Конечно, оказался кругомъ виноватъ я, и Аннушка пребольно прибила меня.

- Ахъ, ты, негодный воришка!.. Вотъ я тебя выучу...

Я едва отъ нея вырвался и скрылся подъ кро­ватью няни Архиповны, куда всегда прятался отъ разныхъ бѣдъ и напастей. На мое счастье дворникъ видѣлъ, какъ чужой котъ пробѣжалъ съ цыпленкомъ на чердакъ, и моя честь была возстановлена. Но oтъ этого мнѣ было не легче: вѣдь моя спина болѣла, а не чужая. Я цѣлые три дня не ходилъ на кухню, чтобы досадить Аннушкѣ.

 

III.

Когда я немного подросъ, со мной сдѣлалось что то странное. Конечно, я очень любилъ няню Архиповну и кухарку Аннушку, но мнѣ вдругъ сдѣ­лалось скучно, я по цѣлымъ ча­самъ лежалъ на окнѣ и любовал­ся, какъ другiе коты бегаютъ по двору, а особен­но завидовалъ тѣмъ, которые разгуливали по крышамъ. Какъ всѣмь было тамъ весело!.. Наконецъ, я не вытерпѣлъ и рѣшился спу­ститься по черной лѣстницѣ на дворъ. И представьте себѣ, встрѣчаю премиленькую, сѣренькую кошечку, которая сидѣла у самаго входа.

- Здравствуйте, милая кошечка, - поздоровался я.

- Здравствуйте... - ласково отвѣтила она и еще ласковѣе замурлыкала.

Я былъ совершенно счастливъ, что, наконецъ, встрѣтилъ себе подобное существо, съ которымъ могъ поговорить и отвести душу. Кошечку звали Пушкомъ, и она жила въ третьемъ этаже у одной доброй ста­рушки. О малыхъ дѣтяхъ, которыя таскаютъ за ухо, дергаютъ за хвостъ и мучатъ бумажкой, она и понятiя не имѣла.

- Какая вы счастливая! - невольно позавидовалъ я.

Но я не успѣлъ договорить, какъ съ лѣстницы молнiей выскочилъ громадный, черный котъ съ громадными, зелеными глазами и дерзко крикнулъ мнѣ:

- Teбѣ что нужно здѣсь?!..

Я что-то хотѣлъ ему ответить, но черный котъ не далъ мнѣ пикнуть слова и пребольно ударилъ меня лапой прямо по лицу. Я запищалъ отъ боли и бро­сился на лѣстницу, но черный котъ меня быстро догналъ, схватилъ зубами за ухо и пребольно иску­салъ. За что? Я вернулся домой весь въ крови, въ самомъ жалкомъ видѣ.

- А впередъ не ходи на дворъ! - сурово заметила Аннушка. - Сиди дома и будешь целъ...

Мне ничего не оставалось, какъ только согласиться съ ней. Я, дѣйствительно, терпѣливо высидѣлъ дома цѣлыхъ двѣ недѣли, пока мои раны зажили. А потомъ... Ахъ, потомъ я сразу очутился на крышѣ нашего дома. Виновата, конечно, была кошечка Пушокъ, ко­торая заманила меня туда. Мы рѣзвились, играли, шалили, какъ дѣти, пока не явился опять черный коть. Онъ безъ всякихъ разговоровъ схватилъ меня зашиворотъ и сбросилъ съ крыши прямо на мосто­вую. Я упалъ съ высоты третьяго этажа и переломилъ себѣ правую переднюю лапку. Домой я едва приползъ. Няня Архиповна перевязала мнѣ переломленную лапку тряпочкой и положила на свою кровать. Всѣ жалели меня, и всѣ ухаживали за мной, какъ никогда.

- Бѣдный котикъ Вася... У котика Васи болитъ лапка!..

Фофочка и Ниночка даже поплакали, что меня очень тронуло.

- Вотъ мы скоро поѣдемъ на дачу, такъ Васька тамъ живо поправится, - утѣшала ихъ няня Архиповна.

Растроганный общимъ участiемъ я началъ тоже мечтать о дачѣ и о томъ, что тамъ меня ждетъ что-то особенное. О, какъ ошибался глупенькiй, маленькiй котенокъ!..

Время переѣзда на дачу, дѣйствительно, скоро наступило. Моя лапочка настолько поправилась, что я уже могъ бродить по комнатамъ.

- Вася, мы завтра ѣдемъ на дачу! - кричала Фо­фочка, лаская меня. - Ты радъ, плутишка?.. Тамъ будутъ цвѣты, ягоды, грибы... Ахъ, какъ будеть хорошо, Васенька!..

Въ домѣ происходила такая кутерьма, точно на пожарѣ. Всѣ куда-то торопились, что-то забывали, сер­дились и говорили другъ другу разныя непрiятныя вещи. Я съ удивленiемъ смотрѣлъ на всѣхъ и не узнавалъ своихъ хозяевъ. Нужно сказать, что въ суматохѣ обо мнѣ совершенно забыли и вспомнили только тогда, когда нужно было ѣхать на вокзалъ.

- А какъ же Васька? - спохватилась Фофочка, вспомнившая обо мнѣ.

Оказалось, что для меня мѣста рѣшительно нигдѣ "не оказалось", а ужъ, кажется, много ли нужно маленькому котяшкѣ мѣста?.. Произошло торжественное совѣщанiе, на которомъ рѣшили посадить меня въ старую картонку изъ-подъ шляпы. Это придумала Фо­фочка и впередъ торжествовала.

- О, ему тутъ будетъ отлично!.. - увѣряла она всѣхъ.

Скажу вамъ откровенно: никогда не ѣздите на дачу въ такой картонкѣ. Это нѣчто ужасное. Когда меня сунули въ эту тюрьму изъ картона, я немного растерялся и молчалъ, а потомъ началъ бунтовать, т.-е. царапаться и мяукать. Во-первых, въ картонке страшно тѣсно, во-вторыхъ - темно, въ-третьихъ - нетъ воздуха и, въ-четвертыхъ, просто скучно. Кончилось тѣмъ, что, когда мы ѣхали по желѣзной дороге, я продавилъ дно картонки, потихоньку вылѣзъ и вздохнулъ, наконецъ, свободно. Потомъ я заснулъ, а потомъ слышу, какъ какая-то дама кричитъ:

- Здѣсь кошка!.. Я не выношу кошекъ... Уберите кошку!.. Mнѣ дурно...

Весь вагонъ всполошился. Я началъ бѣгать подъ лавками, меня начали ловить, и кончилось дѣло тѣмъ, что я опять очутился въ картонкѣ, которую перевя­зали веревочкой.

 

IV.

Я уже говорилъ, что Фофочка любила меня и заботилась обо мнѣ, но выходило какъ-то такъ, что ея любовь доставляла мне много огорченiй. Да, такъ мы переѣхали на дачу, и я скажу откровенно, что ничего хорошаго въ этомъ не вижу и совсѣмъ не понимаю, зачѣм люди тащатся куда-то въ деревню, гдѣ нельзя пройти черезъ улицу, чтобы не запачкать лапокъ. А о теплѣ и говорить нечего, - лѣто было холодное и дождливое, и я думалъ, что погибну отъ холода.

Первое, что со мной случилось на дачѣ, это то, что деревенскiя собаки чуть-чуть меня не разорвали въ клочья, какъ только я вышелъ въ садикъ поды­шать свъжимъ деревенскимъ воздухомъ. Я едва спасся на деревѣ.

- Ахъ, бѣдный Вася! - жалѣла меня Фофочка. - Со страху онъ куда-нибудь убѣжитъ и потеряется... Непремѣнно потеряется. Бѣдный котикъ!..

Чтобы я не потерялся. Фофочка надѣла мнѣ на шею голубую шелковую ленточку и пришила къ эточу ошейнику маленькiй бубенчикъ.

- Какой онъ у тебя красивый! - восхищались всѣ и заставляли меня бѣгать по комнатѣ.

Вы можете себѣ представить мое положенiе въ этомъ дурацкомъ ошейникѣ?.. Какъ я старался его снять, - ничего не выходило. Съ горя я забрался въ кухнѣ подъ печку и просидѣлъ тамъ цѣлыхъ два дня. Меня искали по всему дому, но я выдержалъ харак­теръ, не показался. Потомъ я вышелъ, потому что захотѣлъ ѣсть, а голодъ - не тетка. Мой поваръ остался въ Петербургѣ, а деревенскимъ котамъ, какъ оказалось, никакихъ поваровъ не полагается. Пришлось ѣсть вся­кую дрянь. Но и это еще ничего. А вотъ, когда я вышелъ съ своимъ дурацкимъ бубенчикомъ на улицу, за мной бросилась цѣлая свита злющихъ деревенскихъ псовъ. Я бѣжалъ по улицѣ, какъ сумасшедшiй, забѣжалъ на чью-то чужую дачу и молнiей взобрался на крышу. За мной съ гиканьемъ бѣжали деревенскiе мальчишки съ палками и камнями...

- Вонъ онъ гдѣ, братцы! - кричалъ маленькiй босоногiй сорванецъ. - За трубу спрятался...

- Да это не кошка, а обезьяна, братцы, - увѣрялъ кто-то.

Началась настоящая травля. Меня гоняли по всей деревнѣ. Внизу ждали собаки, а мальчишки забрались на крышу. Я прятался, гдѣ могъ, но меня выдавалъ бубенчикъ. Пошевелишься, а тамъ уже кричатъ:

- Онъ тутъ! Онъ тутъ... Ловите его! Держите!

И все это устроила милая Фофочка... Я думалъ, что мнѣ не вернуться домой живому. Спасла меня только ночь, когда всѣ мои враги улеглись спать. Я кое-какъ пробрался до своей дачи и забрался въ кухнѣ подъ печку.

Сжалилась надъ моей участью моя всегдашняя благодѣтельница няня Архиповна.

- Да чтой-то это съ нашимъ котомъ сдѣлалось? - вор­чала она. - Не ѣстъ, не пьетъ, исхудалъ весь... Это все отъ ошейника. Это на собакъ ошейники надѣваютъ.

Сержикъ и Жоржикъ были съ ней согласны и осво­бодили меня отъ голубой Фофочкинкой ленточки.

- Да онъ совсѣмъ боленъ, - рѣшилъ Сержикъ, ощупавъ мою спину. - Однѣ кости да кожа остались... Его надо лѣчить, няня.

- Ну, какое котамъ лѣкарство, - ворчала няня. - Онъ самъ поправится...

Я былъ тронутъ участiемъ Сержика и не подозре­валъ, что изъ этого можетъ выйти.

- Знаешь что, Фофочка? - предлагалъ Сержикъ самымъ серьезнымъ тономъ. - Васька серьезно боленъ, и мы его будемъ лѣчить.

Эта мысль очень понравилась Фофочкѣ, и она за­хлопала отъ радости въ ладоши.

- И я тоже буду лѣчить? - спрашивала она.

- И ты будешь лѣчить. Я буду докторомъ. Жор­жикъ - аптекаремъ, ты - сидѣлкой, а Ниночка- хозяйкой больного Васьки. Поняли?

Фофочка прыгала отъ радости. Ахъ, какъ отлично придумалъ Сержикъ!..

- Мы устроимъ и больницу, и аптеку, и перевя­зочный пунктъ, - говорилъ Сержикъ.

Сказано - сдѣлано. Больница была устроена въ углу сада изъ досокъ и какого-то ящика, аптеку помѣстили подъ террасой, перевязочный пунктъ - въ бесѣдкѣ. Самымъ интереснымъ было устройство аптеки. Сержикь пожертвовалъ для нея свои кра­ски, а Фофочка натащила разныхъ баночекъ и пу­зырьковъ отъ лекарствъ. Краски натолкли, развели въ водѣ, и получилось лѣкарство всевозможныхъ цвѣтовъ. Жоржику устроили колпакъ изъ бумажнаго кошеля, въ которомъ носятъ булки,  а на шею повѣсили увеличительное стекло, компасъ и бинокль.

- Ахъ, какъ отлично!  - радовалась Фофочка. - На Ниночку мы надѣнемъ нянинъ платокъ и дадимъ ей зонтикъ... Будетъ настоящая хозяйка больного кота. А ты, Жоржикъ, какъь докторъ, надѣнешь папино пен­снэ и возьмешь папинъ портфель... А я возьму у гор­ничной бѣлый фартукь и чепчикъ. Отлично, отлично.

Однимъ словомъ, всѣ были счастливы, а я, не по­дозрѣвая ничего, сидѣлъ на террасѣ и любовался, какъ суетятся и хлопочутъ милыя дѣтки.

 

V.

- Ну, теперь дѣло за Васькой, - рѣшилъ Сержикъ, - Ниночка, ты его возьми на руки.

Я доверчиво улегся у Ниночки на колѣ­няхъ. Сержикъ подошелъ къ намъ съ портфелемъ и въ очкахъ, сдѣланныхъ изъ бумаги.

- Гдѣ у васъ больной? - спрашивал Сержикъ, стараясь говорить басомъ.

Ниночка по уговору должна была заплакать и от­вѣчать плаксивымъ голосомъ.

- Не знаю, что съ нимъ дѣлается... - объясняла Ниночка, - мнѣ кажется, что онъ скоро умретъ...

- Но у насъ, сударыня, онъ не умретъ... Позвольте мнѣ пощупать его пульсъ.

Когда пульсъ былъ выслушанъ, Сержикь заявилъ съ дѣловымъ видомъ:

- Да, oнъ серьезно боленъ... Ему нуженъ прежде всего покой.

Онъ схватиль меня поперекъ живота и потащилъ въ бесѣдку, т.-е. на перевязочный пунктъ, гдѣ меня уже ждала Фофочка, она же и сидѣлка.

- Очень опасный больной... - объяснялъ ей Сержикъ. - Ему необходимъ покой. Нужно сдѣлать серьезную перевязку.

У Фофочки уже былъ приготовленъ старый фартукъ няни Архиповны, въ который меня и за­пеленали, а чтобы я не выскочилъ, - меня пере­вязали какими-то тесемками и бечевками отъ покупокъ. Я пробовалъ царапаться, мяукалъ, но ничего не помогло.

- Больному нуженъ покой. - увѣрялъ Сержикъ.

Меня торжественно перенесли въ больницу и уло­жили въ корзинку изъ-подъ углей.

Я, конечно, не желалъ этого делать, и Сержикь щелкнулъ меня по носу.

- Впрочемъ, это все равно, - решилъ этотъ ми­лый, остроумный мальчикъ. - Сейчасъ я напишу ре­цептъ для лѣкарствъ...

Рецептъ былъ написанъ, и Ниночка побежала въ аптеку къ Жоржику, откуда и вернулась съ баночкой, въ которой была разведена зеленая краска.

- Ну, больной, открывай теперь ротъ, - предла­гал мнѣ Сержикь.

Конечно, я этого не желалъ дѣлать. Тогда Сержикь взялъ лучинку и силой открылъ мне ротъ, а Фофочка принялась вливать мнѣ въ ротъ отвратительную зеленую краску. Я мяукалъ, фыркалъ, но все-таки приш­лось проглотить нѣсколько капель.

- Очевидно, что лѣкарство нашему больному не нравится. - рѣшилъ Сержикъ. - Ну, попробуемъ другое... Я сейчасъ напишу новый рецептъ.

Аптекарь Жоржикъ отпустилъ новое лѣкарство, но это было уже краснаго цвѣта и еще противнѣе.

Я убѣжденъ, что милыя дѣти навѣрно бы меня отравили, но на мое счастье прибѣжала няня Архиповпа и еще разъ спасла мнѣ жизнь.

Пока, я думаю, довольно. Въ моей жизни было не мало другихъ приключенiй и непрiятностей. Mнѣ хо­телось только показать, что у всякаго есть въ жизни и хорошее, и дурное, хотя эта простая истина и хо­рошо извѣстна вcѣмъ. Может-быть, въ другой разъ какъ-нибудь разскажу еще что-нибудь изъ своей жизни, а сейчасъ - довольно.