Д. Н. Мамин-Сибиряк "Лучший друг"

Понимаешь, Карл Иваныч, я - твой луч­ший друг, - уверял бойкий воробей, заби­раясь в кормушку Карла Иваныча самым бесцеремонным образом.

Карлом Иванычем величали все старого ино­ходца. Иноходцами называются лошади за осо­бенно быструю побежку, которая происходит от того, что они на ходу ставят ноги по-своему: левую переднюю ногу вместе с левой задней, пра­вую переднюю с правой задней. При верховой езде иноходцы незаменимы, потому что они не трясут в седле, несмотря на самый сильный ход.

Когда Карл Иваныч был молод, его называли за малый рост Карликом. Лотом, когда он начал стареть и из серого постепенно превращался в сивого, его называли Карлушей. А теперь он совсем состарелся, и серыми оставались толь-ко ноги до колен и куцый хвост, и кучера называли его Карлом Иванычем, что находили очень забавным. Карл Иваныч был умный конь, хотя и с большой хитрецой. Сказать проще: Карл Иваныч был ленив. Когда был молод, то старался изо всех сил, и все его хвалили за бешеный ход, но потом Карл Иваныч догадался, что он был просто глуп по молодости лет. Разве кого удивишь, хоть выскочи, для удовольствия кучера и хозяина, из собственной кожи?.. Люди хитрили, и Карл Иваныч хитрил. Когда его закладывали, особенно в тяжелый летний экипаж, он, конечно, весь с'еживался и уныло опускал голову.

 - Это не лошадь, а свииья, - бранили Кар­ла Иваныча кучера.

Когда хозяин Карла Иваныча был молод, он очень любил лошадей. В конюшне всегда стояло три лошади, и Карлу Иванычу было весело. Приятно, в самом деле, поржать, когда вам сей­час лее ответит сосед по стойлу, а еще приятнее побегать по двору вместе с другими, покататься в пыли и подраться.

Да, все это было, а потом хозяин состарелся и потерял всякую охоту к лошадям. Карл Ива­ныч остался совсем один. И скучно делалось старику, обидно, когда кучер таскал у него овес.

 - Продать бы, барин, Карла Иваныча! - со­ветовали кучера. - Лучше купить новую лошадь, а то он напрасно только жрет овес...

 - Ну, и пусть его ест овес, - отвечал хо­зяин. - Когда околеет, тогда и овса будет не нужно...

А воробей, когда Карлу Иванычу задавали овса в кормушку, очевидно, для насмешки пищал:

 - Понимаешь, Карл Иваныч, я - твой луч­ший друг!..

 - Какой ты мне друг? - ворчал Карл Ива­ныч, с трудом прожевывая овес. - Ты просто вор...

 - Я?! Вор?!

 - Конечно, вор, потому что воруешь у меня овес.

 - Эге-ге-ге!.. Это другие воробьи, действительно, отчаянные воры, а я только из дружбы помогаю тебе с'едать твою порцию. Да, вредно тебе на старости лет об'едаться...

 - Хорошо, хорошо, разговаривай... Про тебя и в песне прямо сказано: „вор-воробей".

 - Эх, Карл Иваныч, Карл Иваныч, дожил ты до старости, ничего не понимаешь. Тебя вот хозяин пожалел и прямо сказал, что будет кор­мить, пока не околеешь... Так? А кто нашего брата воробья пожалеет?.. Хоть двадцать раз околевай, и никому дела нет. Да и все так... Вот я тебя люблю, а ты меня вором величаешь. Эх, Карл Иваныч, нехорошо!..

Карл Иваныч слушал эту болтовню и жевал свой овес, зажмурив глаза, а воробей в это время тащил у него из-под носа самые лучшие зерна.

Откуда появился лучший друг Карла Ива­ныча-трудно сказать. Он точно из-под земли вынырнул. Раз кучер задал порцию овса, Карл Иваныч подбежал к кормушке и увидел воробья, который преспокойно клевал зернышки. Карл Иваныч мотнул головой, махнул куцым хвостом, прижал уши и сердито фыркнул. Но воробей не обращал на него внимания.

 -  Эй, брат! Куда ты залез? - сердито спросил Карл Иваныч.

 - А ты куда лезешь? - смело и нахально отве­тил воробей.

- Да ведь овес-то мой...

- Тво-ой?.. Ты его, что ли, сеял? Прова­ливай, брат, пока цел, а то я шутить не люблю с вашим братом...

Воробей нахохлил перышки и угрожающе рази­нул клюв. Это было уж совсем смешно. Карл Ива­ныч. сообразил, что много ли воробью нужно, и перестал сердиться. Он засунул морду в кормушку и с особенным удовольствием с'ел свою порцию.

 - Да ты откуда, в самом-то деле, взялся? - спросил он.

 - Я-то? Да я постоянно здесь на дворе живу.

Воробьев на дворе жило не мало, и трудно было знать каждого. Они прилетали к кормуш­ке, когда Карл Иваныч ел свой овес, и подби­рали падавшие на землю зернышки. Но это был какой-то совсем отчаянный воробей.

 - Я постоянно живу здесь, - не без гор­дости рассказывал воробей. - И мой отец здесь жил с моей матушкой, и дедушка с бабушкой, и дядя с тетками, и мои дети здесь же будут жить. Одним словом, наш дом спокон веку.

Дружба была заключена. Воробей умел бол­тать без конца, и Карл Иваныч умел без кон­ца слушать. Другие воробьи, поощренные при­мером, тоже хотели пробраться в кормушку с овсом, но Карл Иваныч их прогонял и далее лягался. Он своего друга-воробья узнавал сра­зу среди всех остальных.

Когда наступила осень и сделалось холодно, воробей на ночь забирался в теплую конюшню и отлично здесь высыпался.

 - Раньше я был молод и глуп... - рассказы­вал воробей.

 - Вот-вот, как я...

 - Нy, зимой холодно, я и свил себе гнездо и трубе... Тепла там сколько-угодно, только чуть не задохся от дыма. Совсем скверная штука вышла... В другой раз, думаю, буду ум­нее и меня теплом не проведешь. Я взял и свил себе гнездо тоже в трубе, только в водосточной. Ну, зиму прожил ничего. Все-таки хоть ветром не дует. А только наступила весна, начал снег на крыше таять, и я чуть не утонул со своей семьей. Вот тут и поживи, как знаешь... А тебе что: не жизнь, а масленица.

 - Ну, не всегда... Вот если бы тебя стали подковывать, - другое бы запел. Потом, ты со­всем не знаешь, что такое хлыст, особенно когда он в руках у кучера... да... Неприятно даже вспоминать. Тоже вот, когда зимой прямо в рот засунут холодные, удила...

 - Да, конечно, это все неприятно, - согла­сился воробей. - Но все-таки тебя твой хозяин кормит, а у меня такого хозяина доброго нет.

 - Зато ты можешь лететь, куда хочешь. Вспорхнул и полетел, а меня добрый хозяин запрет в конюшню, и стой как дурак. Нет лучше шитья, как вашему брату, птице.

 - Захотел - полетел... - передразнивал воро­бей. - Разве я зря летаю? У меня везде дела... Целый день хлопочу за десятерых. Уж не гово­рю, что самому надо прокормиться, а главное - на­до семью кормить... Сколько мошек переловлю, сколько червей, - не пересчитать.

 - А кто по грядам горох у баб ворует? - подшучивал Карл Иваныч, - Баба посадит гороши­ну, а ты ее и выкопаешь... Знаем мы твою работу. Не даром везде по огородам чучела поставлены...

 - Что такое горошина? Горошина - пустя­чки... А вот ты лучше расскажи, как ленишься воду возить. Свинья-свиньей в оглоблях идешь... Смотреть смешно. А еще жалуешься на кнут... Небось, поголодал бы хорошенько, так вот бы как весело забегал.

От нечего делать друзья любили поспорить, и подолгу перекорялись между собой. Особенно отличался в этом отношении воробей, вообще от­чаянный забияка и задира. Впрочем, зимою он делался смирнее и по целым часам сидел, нахо­хлившись, где-нибудь на жердочке. Особенно у не­го зябли тоненькие, точно сделанные из прово­локи ножки, и ему приходилось много и долго прыгать по двору, чтобы их согреть. Но зато весной он превращался в настоящего буяна. С раннего утра начинал метаться во все стороны, отчаянно чиликал и на каждом шагу заводил драку с другими воробьями.

 - Как тебе не стыдно драться? - уговаривал его Карл Иваныч.

 - А если меня все обижают?

 - И не думал никто обижать... Не дерусь же я ни с кем. Бери с меня пример...

 - Да тебе и подраться-то не с кем, если бы и хотел... Да и стар ты при этом.

 - Это называется не старостью, а благоразу­мием... Разве хорошо драться? Ну, ты сам подумай!

Но тут случилось нечто необыкновенное... Карл Иваныч, заслуженный, опытный и серьез­ный конь, и вдруг Карл Иваныч подрался... И с кем? Карл Иваныч подрался со своим луч­шим другом - воробьем... Это было совершенно невероятное событие, которому никто не поверил бы, если бы не были благородными очевидцами петух, две утки, дворовый пес Анчутка, скворец и все остальные воробьи. Дело происходило так.

Воробей обиделся на Карла Иваныча, зачем он читает ему наставления.

 - Что же, я, по-твоему, скверный воробей? запищал он, принимая грозный вид.

 - Хорошего немного... - уклончиво отвечал Карл Иваныч.

Это взорвало воробья. Птица серьезная, а тут прямо в глаза оскорбляют...

 - Так я, значит, по-твоему, дрянь? А!?. - на­ступал он.

 - Так себе... Хорош, когда спишь.

 - А, так ты еще надо мной же и смеешь­ся, старый хрен?!. Ты совсем выжил из ума, и кучер мало тебя колотил кнутом... Ты - самая негодная лошадь, какую я только в своей жизни видал! Никуда негодная лошадь!..

 - А ты воришка, мой овес воруешь!..

 - Слышите, слышите, что говорит эта ста­рая кочерыжка?!. - орал неистово воробей, обра­щаясь к собравшейся публике. - Я этого не позволю... да... Извините, я никому не позволю называть себя воришкойИ. Я... я.. я...

 -  Да, дело серьезное... - заметил петух.

 -  Значит, он и нас всех считает ворами, прибавили другие воробьи.

Воробей-забияка бросился, как сумасшедший, прямо Карлу Иванычу к морде. Карл Иваныч фыркнул и замотал головой.

 - А, не любишь!.. - пищал воробей. - Вот я тебе сейчас глаза выклюю...

Карл Иваныч лягнул задней ногой. Воробей не унимался. Он сел Карлу Иванычу прямо на голову, и потом на ухо. Последнего Карл Ива­ныч не выносил. Он несколько раз лягнул обеими задними ногами, потом вышиб перего­родку и бросился во двор, выделывая отчаянные прыжки. Воробей гонялся за ним, стараясь сесть на уши. Получалась самая ужасная картина. Все хохотали над взбесившимся стариком до слез.

 - Господа, смотрите!., кричал воробей. - Он уж задыхается!..

Карл Иваныч рассердился, как еще не сер­дился во всю свою жизнь. Он метался по двору как сумасшедший, брыкался отчаянно, мотал головой, пока воробью не надоело за ним гоняться.

 - Ну, сегодня довольно, - заявил воробей. Эта кочерыжка будет помнить, какой я вор!..

На другой день Карлу Иванычу было очень совестно, хотя он и старался это скрыть. Его лучшему другу, воробью, тоже было совестно. Сколько лет жили тихо и мирно, а тут оба точно с ума сошли. Главное, что все это ви­дели и теперь потихоньку подсмеиваются. Вооб­ще вышла скверная история.

 - А ведь виноват, господа, во всем воро­бей, - заявил первым петух. - Я Карла Иваныча знаю давно... Он, правда, немножко горяч, но конь добрый. Не правда ли?

Утки согласились с ним, хотя ничем и не пользовались от Карла Иваныча. Сена они не ели, а собирать овес по зернышку не умели. Скворец думал тоже самое, хотя это было и не его дело, - ведь, он прилетал сюда только вес­ной, да и то гостем. Другие воробьи молчали. Два-три из них, которые были посмелее, про­бовали подлетать к кормушке Карла Иваныча, но он гнал их прочь. И между воробьями есть разница.

На третий день старым друзьям сделалось скучно, особенно воробью. Он так любил овес, а, тут сиди где-нибудь на крыше и поглядывай, с каким аппетитом Карл Иваныч ест свою порцию. Да и другие воробьи смеются.

 - Ах, бедняжка! Он привык есть чужой овес... Вот тебе и лучший друг! Теперь поголо­дай вместе с нами... В огородах еще ничего не посажено.

 - Ничего, и без чужого овса не пропадем, - хвастался лучший друг Карла Иваныча.

 - Посмотрим...

 - И посмотрите...

 - Все-таки скверно, когда желудок совсем пустой!..

Наступила весна, и воробей успокоился, потому-что везде был корм. Какие вкусные зеле­ные мухи попадались и зеленые черви, личинки разных насекомых, комары-толкуны, - ешь, не хочу! Нужно сказать, что воробей был немного прожорлив и наедался доотвала. Чтобы посмеяться над Карлом Иванычем, он таскал к нему в кормушку и зеленых мух, и червей, а раз притащил мертвую маленькую лягушку.

 -      Карл Иваныч, пожалуйста... - подал он. - Я не злопамятен. Кушайте на здоровье лягушку... Ведь я - ваш лучший друг.

Карл Иваныч делал вид, что ничего не слышит и старался не обращать внимания на озорника-воробья. Пусть его болтает разные глупости! Конечно, иногда было и скучно, хотелось; поговорить по душе с кем-нибудь, только не с воробьем. Весной Карл Иваныч линял и заметно худел и был склонен к задумчи­вости.

Прошла весна, наступило лето. У воробья но­вая пища - ягоды.

 -  Карл Иваныч, вы любите ягоды? Ах, как они вкусны!..

Лето всегда проходило как-то особенно бы­стро. Не успеешь оглянуться, а уж на дворе осень. Но воробей не жаловался на осень. Еды всякой было достаточно, даже больше, чем летом. На огородах настоящее раздолье, осо­бенно, где были гряды с горохом. Постоянно сытый воробей каждый раз забывал, что в конце осени начнутся дожди, холода, ветер и закончится все снегом. Он каждый раз удивлялся, когда земля покрывалась снежным покровом. К чему, в самом деле, этот дурацкий снег? Единственным утешением оставалась рябина, да и тут из-за каждой ягоды приходилось драться с дроздами, снегирями и разной другой прожорливой птицей.

 - Ну, плохи твои дела, - заметил петух воробыо. - С одной-то рябины только живот будет болеть. Напрасно ты, братец, поссорился тогда с Карлом Иванычем... Скоро и морозы начнутся; нас в теплый курятник посадят, а ты на дворе останешься.

Петух несколько раз приходил к Карлу Ива­нычу и заводил разговор о примирении.

 - Ну, поссорились, ну, подрались, чего же сер­диться? - уговаривал он. - Нехорошо, Карл Иваныч...

 - Вот еще какой мировой судья выискался, ворчал Карл Иваныч. - Отваливай по-добру, по-здорову...

 - Мне-то что, мое дело сторона, а только зачем вы сердитесь, точно люди?.. Ах, как не­хорошо!.. Воробей, конечно, озорник и драчун, только как же можно без воробья жить? Да и стар он, того гляди - околеет...

Карл Иваныч угрюмо молчал, хотя ему и са­мому давно хотелось помириться. Но все как-то не выходило случая. Ведь он был прав, зачем же ему первому просить извинения? И воробей тоже не желал покаяться...

Наступила зима, суровая и холодная. Воро­бей голодал и по целым дням сидел нахохлив­шись. Он больше не лез в кормушку к Карлу Иванычу и только украдкой подбирал зерна, которые падали на землю. Раз утром, когда Карл Иваныч вернулся в свою конюшню, он увидал лежавшего в кормушке воробья. Бедняга был мертв. Карл Иваныч задумчиво тряхнул головой и проговорил:

 - Это он нарочно умер, чтобы досадить мне!..

И лучшего друга не стало...