Д. Н. Мамин-Сибиряк "Лесная сказка"

У реки, в дремучем лесу, в один прекрасный зимний день остановилась толпа мужиков, приехавших на санях. Подрядчик обошел весь участок и сказал:

- Вот здесь рубите, братцы... Ельник отличный. Лет по сту каждому дереву будет...

Он взял топор и постучал обухом по стволу ближайшей ели. Великолепное дерево точно застонало, а с мохнатых зеленых ветвей покатились комья пушистого снега. Где-то в вершине мелькнула белка, с любопытством глядевшая на необыкновен­ных гостей; а громкое эхо прокатилось по всему лесу, точно ра-80М заговорили все эти зеленые великаны, занесенные снегом. Эхо замерло далеким шепотом, будто деревья спрашивали друг друга: кто это приехал? Зачем?..

- Ну, а вот эта старушка никуда не годится... - прибавил подрядчик, постукивая обухом стоящую ель с громадным дуп­лом. - Она наполовину гнилая.

- Эй ты, невежа, - крикнула сверху Белка. - Как ты сме­ешь стучать в мой дом? Ты приехал только сейчас, а я прожила в дупле этой самой ели целых пять лет.

Она щелкнула зубами, распушила хвост и так зашипела, что даже самой сделалось страшно. А невежа-подрядчик не об­ратил на нее никакого внимания и продолжал указывать рабо­чим, где следовало начать порубку, куда складывать дрова и хворост.

Что было потом, трудно даже рассказать. Никакое перо не опишет того ужаса, который совершился в каких-нибудь две недели. Сто лет рос этот дремучий ельник, и его не стало в не­сколько дней. Люди рубили громадные деревья и не замечали, как из свежих ран сочились слезы: они принимали их за обык­новенную смолу. Нет, деревья плакали безмолвными слезами, как люди, когда их придавит слишком большое горе. А с каким стоном падали подрубленные деревья, как жалобно они треща­ли!.. Некоторые даже сопротивлялись, не желая поддаваться ничтожному человеку: они хватались ветвями за соседние де­ревья во время своего падения. Но все было напрасно: и слезы, и стоны, и сопротивление! Тысячи деревьев лежали мертвыми, как на поле сражения, а топор все продолжал свое дело. Дере­вья-трупы очищались от хвои, затем оголенные стволы разру­бались на равные части и складывались правильными рядами в поленницы дров. Да, самые обыкновенные поленницы, кото­рые мы можем видеть везде, но не всегда думаем, сколько жи­вых деревьев изрублено в такую поленницу и сколько нужно было долгих-долгих лет, чтобы такие деревья выросли.

Уцелела одна старая ель с дуплом, в котором жила старая Белка с своей семьей. Под этой елью рабочие устроили себе балаган и спали в нем. Целые дни перед балаганом горел гро­мадный костер, лизавший широким, огненным языком нижние ветки развесистого дерева. Зеленая хвоя делалась красной, тле­ла, а потом оставались одни обгоревшие сучья, топорщившиеся, как пальцы. Старая Белка была возмущена до глубины души этим варварством и громко говорила:

-  Для чего все это сделано?.. Кому мешал красавец лес? Противные люди! Нарочно придумали железные топоры, чтобы рубить ими деревья... Кому это нужно, чтобы вместо живого, зеленого леса стояли какие-то безобразные поленницы? Не прав­да ли, старушка Ель?

-  Я ничего не знаю и ничего не понимаю, - грустно отве­тила Ель, вздрагивая от ужаса. - Мое горе настолько велико, что я нс могу даже подумать о случившемся... Лучше было по­гибнуть и мне вместе с другими, чтобы не видеть всего, что происходило у меня на глазах. Ведь все эти срубленные дере­вья - мои дети. Я радовалась, когда они били молодыми дерев­цами, радовалась, глядя, как они весело росли, крепли и подни­мались к самому небу. Нет, это ужасно... Я не могу ни говорить, ни думать!.. Конечно, каждое дерево когда-нибудь должно по­гибнуть от собственной старости; но это совсем не то, когда видишь срубленными тысячи деревьев в расцвете сил, молодо­сти и красоты.

Люди, срубившие деревья, почти совсем не говорили о них, точно все так было, как должно быть. Они заботились теперь о том, как бы поскорее вывезти заготовленные дрова и уехать самим. Может быть, их мучила совесть, а может быть, им на­доело жить в лесу, - вернее, конечно, последнее.

К ним на помощь явились другие. Они в несколько дней сложили приготовленные дрова на воза и увезли, оставив одни пни и кучи зеленого хвороста. Вся земля была усыпана щепка­ми и сором, так что зимнему ветру стоило больших хлопот за­сыпать эту безобразную картину свежим, пушистым снегом.

- Где же справедливость? - жаловалась Ветру старая Ель. Что мы сделали этим злым людям с железными топо­рами?

- Они совсем не злые, эти люди, - ответил Ветер. - А про­сто ты многого не знаешь, что делается на свете.

- Конечно, я сижу дома, не шатаюсь везде, как ты, - угрю­мо заметила Ель, недовольная замечанием своего старого зна­комого. - Да я и не желаю знать всех несправедливостей, ка­кие делаются. Мне довольно своего домашнего дела.

- Ты, Ветер, много хвастаешься, - заметила в свою оче­редь старая Белка. - Что же ты можешь знать, когда должен постоянно лететь сломя голову все вперед? Потом, ты делаешь часто большие неприятности и мне и деревьям: нагонишь хо­лоду, снегу...

- À кто летом гонит к вам дождевые облака? Кто весною обсушит землю? Кто?.. Нет, мне некогда с вами разговаривать!- еще более хвастливо ответил Ветер и улетел. -Прощайте пока...

- Самохвал!.. - заметила вслед ему Белка.

С Ветром у леса велись искони неприятные счеты главным образом зимой, когда он приносил страшный северный холод и сухой, как толченое стекло, снег. Деревья к северу поверты­вались спиной и тянулись своими ветвями на юг, откуда веяло благодатным теплом. Но в густом лесу, где деревья защищали друг друга, Ветер мог морозить только одни вершины, а теперь он свободно гулял по вырубленному месту, точно хозяин, и это приводило старую Ель в справедливое негодование, как и Белку...

 

II

Наступила весна. Глубокий снег точно присел, потемнел и начал таять. Особенно скоро это случилось на новой поруби, где весеннее солнце припекало так горячо. В густом лесу, обсту­павшем порубь со всех сторон, снег еще оставался, а на поруби уже выступали прогалины; снеговая вода сбегала ручьями к одному месту, где под толстым льдом спала зимним сном Речка Безымянна.

- Что вы меня будите раньше времени? - ворчала она. - Вот снег в лесу стает, и я проснусь.

Но ее все-таки разбудили раньше. Проснувшись, река не узнала своих берегов; везде было голо и торчали одни пни.

- Что такое случилось? - удивлялась Речка, обращаясь к одиноко стоявшей старой Ели. - Куда девался лес?

Старая Ель со слезами рассказала старой приятельнице обо всем случившемся и долго жаловалась на свою судьбу.

- Что же я теперь буду делать? - спрашивала Речка. - Раньше лес задерживал влагу, а теперь все высохнет... Не бу­дет влаги, - не будет и лесных ключиков с холодной водой. Вот горе!.. Чем я буду поить прибрежную траву, кусты и деревья? Я сама высохну с горя...

А весеннее солнце продолжало нагревать землю. Дохнул теплом первый весенний ветерок, прилетевший с теплого моря. Набухли почки на берегах, а мохнатые ветви елей покрылись мягкими, светлыми почками. Это были молодые побеги новой хвои, выглянувшие зелеными главками. Через мокрый, почер­невший снег, точно изъеденный червями, пробился своей жел­той головкой первый Подснежник и весело крикнул тоненьким голоском:

- Вот и я, братцы!.. Поздравляю с весной!

Прежде в ответ сейчас же слышался веселый шепот елей, кивавших своими ветвями первому весеннему гостю, а теперь все молчало кругом, так, что Подснежник был неприятно удив­лен таким недружелюбным приемом. Когда развернулась цве­точная почка и Подснежник глянул кругом желтым глазком, он ахнул от изумления: вместо знакомых деревьев торчали одни пни; везде валялись кучи хвороста, щеп и сучьев. Картина пред­ставлялась до того печальная, что Подснежник даже заплакал.

- Если бы я знал, то лучше остался бы сидеть под зем­лей,- печально проговорил он, повертываясь на своей мохна­той ножке. - От леса осталось одно кладбище.

Старушка Ель опять рассказала про свое страшное горе, а Белка подтвердила ее слова. Да, зимой приехали люди с же­лезными топорами и срубили тысячи деревьев, а потом изре­зали их на дрова и увезли.

Не успел этот разговор кончиться, как показались перистые листья папоротников. В густом дремучем лесу трава не растет, а мох и папоротник, - они любят и полусвет и сырость. Их удивление было еще больше.

-Что же? Нам ничего не остается, как только уйти отсю­да, - сурово проговорил самый большой Папоротник. - Мы не привыкли жариться на солнце...

- И уходите... - весело ответила зеленая Травка, выбив­шаяся откуда-то из-под сора нежными усиками.

- А ты откуда взялась? - сурово спросила старая Ель не­званую гостью. - Разве твое место здесь? Ступай на берег ре­ки, к самой воде...

Весело засмеялась зеленая Травка на это ворчанье. Зачем она пойдет, когда ей и здесь хорошо? Довольно и света, и земли, и воздуха. Нет, она останется именно здесь, на этой жирной земле, образовавшейся из перегнившей хвои, моха и сучьев.

- Как я попала сюда? Вот странный вопрос! - удивлялась Травка, улыбаясь. - Я приехала, как важная барыня... Меня привезли вместе с сеном, которое ели лошади: сено-то они съели, а я осталась. Нет, мне решительно здесь нравится... Вы должны радоваться, что я покрою все зеленым, изумрудным ковром.

- Вот это мило! - заметила Белка, слушавшая разговор.- Пришла неизвестно откуда, да еще разговаривает... А впрочем, что же, пусть растет пока, особенно если сумеет закрыть все эти щепы и сор, оставленные дровосеками.

-Я никому не помешаю, - уверяла Травка. - Мне нужно так немного места... Сами будете потом хвалить. А вот вы лучше обратите внимание вон на те зеленые листочки, которые проби­ваются из-под щеп: это осина. Она вместе со мной приехала в сене, и мне всю дорогу было горько. По-моему, осина - самое глупое дерево: крепости в нем никакой, даже дрова из нее самые плохие, а разрастается так, что всех выживает.

- Ну, это уж из рук вон! - заворчала старая Ель. - Поло­жим, старый ельник вырублен, но на его месте вырастут мо­лодые елочки... Здесь наше старинное место, и мы его никому не уступим.

- Когда еще твои елочки вырастут, а осинник так разра­стется, что все задушит, - объяснила Белка. - Я это видела на других порубях... Осина всегда занимала чужие места, когда хозяева уйдут... И вырастает она скоро, и неприхотлива, да и живет недолго. Пустое дерево, вечно что-то бормочет, а что - и не разберешь. Да и мне от него поживы никакой.

В одну весну на свежей поруби явились еще новые гости, которые и сами не умели объяснить, откуда явились сюда. Тут были и молодые рябинки, и черемуха, и малинники, и ольхи, и кусты смородины, и верба; все эти породы жались главным образом к реке, оттесняя одна другую, чтобы захватить местеч­ко получше. Ссорились они ужасно, так что старая Ель смотре­ла на них, как на разбойников или мелких воришек, которые никак не могли разделить попавшуюся в руки лакомую добычу.

- Э, пусть их, - успокаивала ее Белка. - Пусть ссорятся и выгоняют друг друга. Нужно подождать, старушка. Только бы побольше уродилось шишек, а из шишек выпадет семя и наро­дятся маленькие елочки.

- У тебя только и заботы, что о шишках! - укорила Ель лукавую лакомку. - Всякому, видно, до себя...

Порубь заросла вся в одну весну и новой травой, и новыми древесными породами, так что о сумрачных папоротниках не было здесь и помину. В зеленой, сочной траве пестрели и фио­летовые колокольчики, и полевая роговая гвоздика, и голубые незабудки, и ландыши, и фиалки, и пахучий шалфей, и розовые стрелки иван-чая. Недавняя смерть сменилась яркой жизнью молодой поросли; а в ней зачирикала, засвистела и рассыпа­лась веселыми трелями разная мелкая птичка, которая не лю­бит глухого леса и держится по опушкам и мелким зарослям. Приковылял в своих валенках и косой зайка: щипнул одну трав­ку, попробовал другую, погрыз третью и весело сказал Белке:

- Это повкуснее будет твоих шишек... Попробуй-ка!..

 

III

С тех пор как вырубили лес у реки, прошло уже несколько лет, и порубь сделалась неузнаваемой. С вершины старой Ели виднелось точно сплошное зеленое озеро, разлившееся в раме темного ельника, обступившего порубь со всех сторон зубча­той стеной. Старая Белка, бывшая свидетельницей порубки, успела в это время умереть, оставив целое гнездо молоденьких белочек, резвившихся и прыгавших в мохнатой эелени ста­рой Ели.

- Посмотрите-ка, что там делается, на реке, - просила ста­рушка Ель своих бойких квартиранток. - Меня ужасно это беспокоит... Кажется, довольно вдесь набралось всяких дере­вьев, а идут все новые... Насильно лезут вперед, продираются, душат друг друга, - это меня удивляет! Мне, наконец, надоели эта суматоха и постоянные раздоры... Прежде было так тихо и чинно, каждое дерево знало свое место, а теперь точно с ума все сошли...

Белочки прыгали к реке и сейчас же приносили невеселый ответ:

- Плохо, бабушка Ель... По реке вверх поднимаются новые травы и цветы, новые кустарники, и все это стремится на по­рубь, чтобы захватить хоть какой-нибудь кусок земли.

- Э, пусть идут: мне теперь все равно, печально шептала старушка Ель. - Мне и жить осталось недолго.

Время в лесу шло скорее, чем в городах, где живут люди. Деревья считали его не годами, а десятками лет. Происходило это, вероятно, потому, что деревья живут гораздо дольше лю­дей и растут медленнее. С другой стороны, существовали одно­летние растения, для которых весь круг жизни совершался в одно лето, - они родились весной и умирали осенью. Кустарни­ки жили десять-двадцать лет, а потом начинали хиреть, теря­ли листья и постепенно засыхали. Лиственные деревья жили еще дольше, но до ста лет выживали одни липы и березы, а осины, черемухи и рябины погибали, не дожив и половины. С лиственными деревьями пришли и свои травы, и цветы, и ку­старники - эта веселая зеленая свита, которая не встречается в глухих хвойных лесах, где недостает солнца и воздуха и где могут жить одни папоротники, мхи и лишайники.

Главными действующими лицами на поруби являлись теперь река Безымянна и Ветер, они вместе несли свежие семена новых растений и лесных пород, и таким образом происходило передвижение растительности. Через двадцать лет вся порубь заросла густым смешанным лесом, точно зеленая щетка. По­сторонний глаз ничего здесь не разобрал бы, - так перемеша­лись разные породы Деревьев. Зеленая трава и цветы первыми покрыли свежую порубь, а теперь они должны были отступить на берег реки и лесные опушки, потому что в густой заросли им делалось душно да и солнца не хватало.

Но среди светлой зелени лиственных пород скоро показа­лись зеленые стрелки молодых елочек, - они целой семьей окру­жали старую, дуплистую ель и, точно дети, рассыпались по опушке оставшейся нетронутой стены старого дремучего ельника.

- Не пускайте их! - кричала горькая Осина, шелестя сво­ими дрожавшими листиками. - Это место наше... Вот как они продираются. Пожалуй, и нас выгонят...

- Ну, это еще мы посмотрим, - спокойно ответили зеленые Березки. - А мы не дадим им свету... Загораживайте им солн­це,-отнимайте из земли все соки. Мы еще посмотрим, чья возьмет...

Завязалась отчаянная война, которая особенно страшна бы­ла тем, что она совершалась молча, без малейшего звука. Это была общая война лиственных пород против молодой хвойной поросли. Березы и осины протягивали свои ветви, чтобы заго­родить солнечные лучи, падавшие на молодые елочки. Нужно было видеть, как томились без солнца эти несчастные елочки, как они задыхались, хирели и засыхали. Еще сильнее шла вой­на под землей, где в темноте неутомимо работали нежные кор­ни, сосавшие питательную влагу. Корешки травы и цветов ра­ботали в самом верхнем слое почвы, глубже их зарывались кор­ни кустарников, а еще глубже шли корни берез и молоденьких елочек. Там, в темноте, они переплетались между собой, как тонкие белые волосы.

- Дружнее работайте, детки! - ободряла их старая Ель.- Не теряйте времени...

Вся беда была в том, что березы росли быстрее елочек, но, с другой стороны, елочки оставались зелеными круглый год и пользовались одни светом и солнцем, пока березки спали зим­ним сном.

- Бабушка, нам трудно, - жаловались Елочки каждую вес­ну. - Одолеют нас березы летом. Они в одно лето вырастут больше, чем мы - в два года.

- Имейте терпение, детки! Ничего даром не дается, а все добывается тяжелым трудом... Дружнее работайте!..

Кусты отступили первыми; им нечего было здесь делать. Они скромно исчезли, уступив место более сильным лесным по­родам. Молодому осиннику приходилось также плохо: его тес­нили березы.

- Вы это что же делаете? - спросили Осины. - Мы прежде вас пришли сюда, а вы нас же начинаете выживать... Это бес­совестно!..

- Вы находите, что бессовестно? - смеялись веселые Бе­резки. - Только мы нисколько не виноваты... Вас все равно вы­гонят отсюда вот эти елочки, как только они подрастут. Вы уж лучше уходите сами подобру-поздорову и поищите себе другого места. Только мешаете нам.

- Мы им мешаем?! Мы им мешаем?! - шептали огорчен­ные листики бедной Осины. - Это называется просто нахаль­ством. Вы пользуетесь правом сильного. Да... Когда-нибудь вы раскаетесь, когда самим придется плохо...

- Ах, отстаньте, надоели! Некогда нам разговаривать с вами...

Плохо пришлось осинкам, когда их загнали в самый угол поруби; с одной стороны на них наступал молодой-березняк, а с другой.-молодая еловая поросль.

- Батюшки, погибаем! - кричали несчастные Осинки. - Господа, что же это такое? Двое на одного...

- Уходите! Уходите! - тысячами голосов кричали Елоч­ки. - Вы нам только мешаете... Смешно плакать, когда идет война. Нужно уметь умирать с достоинством, если нет силы жить...

- А где же у нас рябины и черемухи?-спрашивал насмеш­ник-Ветер, прилетавший поиграть с молодыми березками. - Ах, бедные, они ушли совсем незаметно, чтобы никого не побес­покоить...

Большой шалун был этот Ветер: каждую веточку по дороге нагнет, каждый листочек поцелует и с веселым свистом летит дальше. Ему и горя мало, как другие живут на свете, и только самому бы погулять. Правда, зимой, в холод, ему приходилось трудненько, и Ветер даже стонал и плакал, но ему никто не ве­рил; это горе было только до первого весеннего луча.

 

IV

Прошло пятьдесят лет.

От старой поруби не осталось и следа. На ее месте поднима­лась зеленая рать молодых елей, рвавшихся в небо своими стрелками. Среди этой могучей хвойной зелени сиротами оста­вались кой-где старые березы,- на всю порубь их было не больше десятка. Там, где торжествовали смерть и разрушение, теперь цвела молодая жизнь, полная силы и молодого веселья. В этой зелени выделялась своей побуревшей вершиной одна старая Ель.

- Ох, детки, плохо мне... часто жаловалась старушка, ка­чая своей бурой вершиной. - Нехорошо так долго заживаться на свете. Всему есть свой предел... Теперь я умру спокойно, в своей семье, - а то совсем было осталась на старости лет одна-одинешенька.

- Бабушка, мы не дадим тебе умереть! - весело кричали молодые Ели. - Мы тебя будем защищать и от ветра, и от хо­лода, и от снега.

- Нет, детки, устала я жить... Довольно. Меня уже точат и черви, и жучки, а сверху разъедают кору лишайники.

- Тук, тук!.. - крикнул пестрый Дятел, долбивший старую Ель своим острым клювом. - Где жучки? Где червячки? Тук... тук... тук... Я им задам!.. Тук... Не беспокойтесь, старушка, я их всех вытащу и скушаю... Тук!..

- Да ведь ты меня же долбишь, мою старую кору? - сто­нала Ель, возмущенная нахальством нового гостя. - Прежде в дупле жили белки, так те шишки мои ели, а ты долбишь меня, мое деревянное тело. Ах, приходит, видно, мой конец.

- Ничего. Тук!.. Я только червячков добуду... Тук, тук, тук!..

Молодые елочки были возмущены бессовестностью дятла; но что поделаешь с нахалом, который еще уверяет, что трудится для пользы других! А старая Ель только вздрагивала, когда в ее дряблое тело впивался острый клюв. Да, пора умирать.

- Детки, расскажу я вам, как я попала сюда, - шептала старушка. - Давно это было... Мои родители жили там, на горе, в камнях, где так свистит холодный ветер. Трудно им приходи­лось, особенно по зимам... Больше всех обижал Ветер: как за­крутит, как засвистит... Северная сторона у елей вся была го­лая, а нижние ветви стлались по земле. Трудно было и пищу добывать между камнями. Корни оплетали камни и крепко дер­жались за них. Ель - неприхотливое дерево и крепкое, не боит­ся ничего. Сосны и березы не смели даже взглянуть туда, где мои родители зеленели стройной четой. Выше их росли только болотная горная трава да мох... Красиво было там, на горе... Да... На такую высоту только изредка забегали белки да зайцы. Одна такая белка подобрала между камнями спелую еловую шишку и утащила сюда, в свой дом, а из этой шишки выросла я. Здесь привольнее, чем на горе, хоть и не так красиво. Вот моя история, детки... Долго я жила и скажу одно, что мы, ели, - самое крепкое дерево, а поэтому другие породы и не могут нас одолеть. Сосна тоже хорошее дерево, но не везде может расти... Вот пихты и кедры - те одного рода с нами и также ничего не боятся...

Все слушали старушку с приличным молчанием, а папорот­ники широко простирали свои листья-перья. В молодом лесу уже водворились сырость и вечная полумгла, какие необходимы этому красивому растению. О полевых цветах и веселой зеле­ной травке не было и помину, а от старых берез оставались одни гнилые пни, в которых жили мыши и землеройки. Следы пору­би исчезли окончательно.

Настал и роковой день. Это было среди лета. С вечера еще ветер нагнал темную тучу, которая обложила половину неба. Все притихло в ожидании грозы, и только изредка налетал ве­тер. В воздухе сделалось душно. Весело журчала одна Безымян­ка: ветер принесет ей новой воды. Обновилась и зеленая травка, которую несколько дней жгло солнце.

- Эй, берегись! - свистал Ветер, проносясь по верхушкам елей. - Я вас всех утешу, только стоять крепче.

Потом все стихло. Сделалось совсем темно. Где-то далеко грянул первый гром, а туча уже закрыла все небо. Ослепитель­но сверкнула молния, и раздался новый, страшный удар грома прямо над лесом. Где-то что-то затрещало и зашумело. Посыпа­лись первые крупные капли дождя, и рванулся ветер, а там - новый удар грома. Эта канонада продолжалась в. течение целого часа, а когда она кончилась и буря пронеслась, старая Ель ле­жала уже на земле. Она рухнула под тяжестью пережитых лет и старческого бессилия. Когда взошло солнце и под его лучами ярко заблестела омытая дождем зелень, не оказалось только одной бурой вершины старой Ели...