Е. А. Словцова-Камская «Женщина в семье и обществе»

Публикуемая ниже работа Е. А. Словцовой-Камской «Женщина в семье и обществе» впервые была напечатана в журнале «Исторический вестник» в 1881 году. Работа уральской писательницы не утратила своей актуальности и сегодня. Взгляд на положение женщины в семье и обществе, споры вокруг этой темы  до сих пор не утихают.

ЖЕНЩИНА В СЕМЬЕ И ОБЩЕСТВЕ 

Из журнала  «Исторический вестник» (под редакцией Каткова)  (1881 г.)

Недовольство настоящим складом общества создало немало самых разноречивых общественных теорий, которые частью рухнули, как чуждые жизни, частью приняты жизнью к сведению. Полная перестройка общества невозможна без переделки основания его - семьи. Это сознавалось иногда смутно, иногда ясно, всеми общественными новаторами. На этом сознании выросли идеи о так называе­мой эмансипации женщины.

Печальный разлад, замечаемый в наше время в семье, угне­тение слабейшей половины, нередко грубый произвол, лицемерие, внедрившееся вследствие этого в семью, замечаемый на каждом шагу антагонизм между членами семьи - все эти мрачные явления объясняют противосемейственное направление, поднятое во Франции феодальными философами. Не менее понятно и сочувствие, пробужден­ное в обществе их системами. Чувство свободно, - говорят они - чувство не поддается никакому произвольному руководству нет таких целей, которые явно или тайно оно бы ни сломило. Эти мысли, понятые вполовину, очень льстили неразвитости массы, называющей себя образованною частью общества.  Ухватившись за них, как за непогрешительный догмат, но не имея в то же время силы сокру­шить в жизни несовместимые с этими понятиями формы, общество ринулось в хаос необузданного разврата.

Между тем, без семьи нет общества. Будь человек животное общественное, соединению мужчины с женщиной не нужно было бы прочности воспитание животного, падающее исключительно на мать, было бы вполне достаточно для пользования благами жизни. Но человек, кроме воспитания физического, требует воспитания общественного, т.е. нравственного. Такое воспитание, чтобы не быть односторонним, должно совмещаться под согласным влиянием мужчины и женщины: из этого следует необходимость более продолжительного сожития мужчины с женщиной для воспитания своих детей.

Заметное падение нравственности, произведенное сочинениями социальных философов, вызвало реакцию крайнюю и одностороннюю принялись осуждать не злоупотребление свободы, а саму свободу, готовы были видеть идеал семейного общества дикарей, обратить домашний быт в естественное состояние но неужели при решительном сознании несостоятельности семейных отношений нужно обращаться к философии, выведенной из быта каких-нибудь австралийских дикарей?

Однако же, чуть не до этого и доходит дело. И кто же является партизаном такого взгляда? Историк Франции, знаменитый своими учеными трудами, Мишле, и философ, все силы которого были направлены до сих пор на разрушение настоящего порядка вещей, не удовлетворяющего ни разумным требованиям, ни желаниям свободы, - Прудон. Сущность систем Мишле и Прудона одна и та же тот и другой ограничивают сферу женской деятельности исклю­чительно домашним бытом. Различие между их системами состоит только в том, что Мишле, назвав женщину больной, заговорил с ней отеческим тоном ментора, прикрыл свои деспотические на­чала, введенные в семью, пышными фразами петиметра - сентиментальным тоном между тем как Прудон, более прямой и резкий, высказался голосом конского заводчика, назвав женщину самкой.

«Женщине, - говорит Прудон, - прирожденна безнравственность у нее нет рассудка, она «не может» воспитать в себе никаких обя­занностей, долга для нее не существует, а особенно любовь отнимает у нее совершенно рассудок. Полюбив, она не затруднится увлечь и себя и любимого человека в какую бы то ни было бездну женщина живет минутой увлечения, страстью, за которой не видит ничего, и потому должна быть исключена, как существо, неспособ­ное управлять собою, из всякого управления политического, административного, ученого и промышленного».

Насколько верности и здравого смысла в положениях Прудона, не трудно решить, потому что он вывел свои наблюдения над женщинами своего времени, характер которого отличался страшною разнузданностью всех страстей, как между мужчинами, так и между отражением общества, - женщинами. Однако ж, в каком бы хаосе нравственного падения ни находилось общество, но, увидев в системах Мишле и Прудона рельефно ничем не прикрытый свой гряз­ный образ, оно ужаснулось и с отвращением отступилось от них. Пусть мы вполне разделяем высказанное мнение, - думало общество, -  но все же лучше было бы, чтобы не подозревали в нас подобных взглядов если уж показываться на публику орангутангами, так хоть газом себя прикрыть, когда нельзя надеть черный фрак, ла­кированные башмаки и палевые перчатки.

Итак, всеобщее негодование, вызванное обеими системами, ясно доказывает несостоятельность их, ясно доказывает и то, что обще­ство уже пережило эпоху патриархальной грубости, первобытного со­стояния, к которому не может возвратиться, и что если произойдут какие-нибудь реформы в жизни женщины, так они должны выработаться на других основаниях и началах.

Против Прудона, говорящего, что женщина живет минутой увлечения, страстью и дальше ничего не видит, мы скажем, что весь характер истории женщины, начиная со времен патриархальных и кончая нашим пресвещенным веком, один и тот же: это постоянное и упорное угнетение с одной стороны, со стороны сильнейшей, и постоянный, не менее упорный, протест другой стороны, протест, проявлявшийся и в домашнем быту, и в жизни общественной, протест, вынудивший немало уступок у противной партии, но все не смолкающий от этих уступок. Нам не позволяет теперь ни время, ни место проследить сколько-нибудь обстоя­тельно историю женщины, но мы бросим, по крайней мере, общий взгляд на прогрессивное развитие личности женщины и ее движе­ние вперед в истории человечества, хотя медленного, но все-таки заметного.

Начнем с Востока. Восток - колыбель человечества и царство природы. Человек на востоке - сын природы он младенцем лежит на ее груди и старцем умирает на ее же груди. Здесь он не находит в себе сил для борьбы с физической природой, ко­торая совершенно подчиняет его себе.  Восток и теперь остался верен основному закону своей жизни - естественности, близкой к животности. Любовь на Востоке навсегда осталась в первом моменте своего проявления там она всегда выражала и теперь выражает не более, как чувственное, на природе основанное, стремление одного пола к другому. Но если бы в любви людей все огра­ничивалось только этим расчетом, то и люди не были бы выше животных. Однако же Востоку суждено было остаться на первом моменте любви и в нем найти  полное осуществление этого чув­ства.  Отсюда вытекает и восточное многоженство. Обитатель Во­стока смотрит на женщину как на рабыню, не видит в ней человека, потому что, сам находясь в полной зависимости от фи­зической природы, не мог выработать для себя никаких нравственных понятий, свойственных свободной личности человека. Для восточного жителя женщина - вещь, предназначенная природой для его наслаждения а кто же станет церемониться с вещью? Ее запирают в гаремы, зашивают в мешки, бросают в море. В мифах Востока мы не находим ни идеала красоты, ни идеала жен­щины. Все мифы его по преимуществу выражают одно чувство - сладострастие и одну идею - вечную производительность природы. Здесь не могла заявить себя  женщина никаким протестом, по­тому что чувство  свободы было чуждо понятиям восточного чело­века. Разумеется, и на Востоке являлись женщины, становившиеся во главе общественной жизни, как, например, Семирамида, слав­ная царица Вавилона, Тамара, победительница Кира, и другие особенно в Иудее мы находим много женщин - пророчиц, пред ко­торыми склонялись сильные мира но все эти женщины действовали не как женщины - для приобретения себе какого-нибудь права, а скорее как проводительницы какой-нибудь идеи, полезной для обще­ства, - для мужчин. Личность женщины тогда уничтожалась, охва­тывалась идеей, и на вышедшую  таким образом  из среды жен­щину смотрели как на исключение из общего правила.

 

ЕКАТЕРИНА АЛЕКСАНДРОВНА СЛОВЦОВА-КАМСКАЯ

(1838-1866)

Увы, сегодня ее знает только узкий круг специалистов,  а между тем в 60-е годы ХIХ столетия Камская (это ее псевдоним) была широко известна читающей российской публике. Журнал «Русский вестник» (редактор И. С. Ак­саков) опубликовал две ее по­вести: «Любовь или дружба?» (1859) и «Моя судьба» (1863).

Екатерина Александровна Словцова родилась в Перми в ноябре 1838 года в семье советника казенной палаты А. С. Словцова. Получив пер­воначальное домашнее обра­зование, она воспитывалась потом в частном пансионе Штиккель и держала экзаме­ны на звание преподаватель­ницы в Казанском универси­тете.

Молодая де­вушка могла сутками просиживать над самыми серьезны­ми книгами. Прочитав Бокля, она углубилась в изучение истории.

Когда в печати поднялся вопрос о равноправии женщи­ны, Словцова принялась за изучение исторического ас­пекта положения женщин у народов мира. Женскому воп­росу она посвятила несколько статей и художественных произведений.

В повести «Любовь или дру­жба?» автор спрашивает, что важнее для брака - любовь или дружба? И отвечает устами своей героини: «Выходить замуж без любви - величайший грех... Женщина становится ра­бой, она надевает на себя це­пи». Примерно так же рассмат­ривается вопрос о женском сча­стье и в повести «Моя судьба».

 Под влиянием ли Салтыкова-Щедрина или под влиянием трак­татов о женщине Милля и Прудона Словцова стала ярым поборником равнопра­вия женщины, что и доказы­вала своими публичными выступлениями на литературных вечерах, статьями в печати и своим независи­мым внешним видом.

Небрежно одетая в мужской наряд, с подстриженными во­лосами и руками, запачкан­ными чернилами, она шоки­ровала пермских обывателей, которые считали ее опасной нигилисткой.     

Словцова стала объек­том  злых пересудов. Петербургский писатель Ф. Ливанов, автор романов о раскольниках,  хорошо знавший Словцову, в некрологе, опубликованном в газете «Го­лос» в 1866 году, писал: «Одни рассказывали о девушке-писательнице, что она ходит в синих чулках (!), другие - в казакине и жилете, третьи - что у ней собираются  мужчины и проводят время в оргиях до утра, четвертые (шепотом) - что в доме чинов­ника Словцова происходят под председательством его дочери таинственные совещания о та­ких предметах, о которых и го­ворить страшно...»

Опровергая эту невероятную чушь, Ливанов в некрологе рисует привлекательный облик писа­тельницы: «Я увидел девушку очень приветливую, с белоку­рыми кудрявыми волосами и го­лубыми глазами, в которой не было ничего ужасного, ни таин­ственного и особенность которой заключалась только в серь­езности мысли, видимо, обогнав­шей возраст».

На серьезность и глубину мысли Словцовой обратил внимание и Аксаков. В своих письмах он называл ее «фило­софом пустынных камских берегов».

Осенью 1865 года Словцова-Камская переехала в Петербург, где заболела чахоткой. Врачи рекомендовали ей целеб­ный морской климат. Екатерина Александровна поехала для лечения в Ревель (ныне г. Таллин). Но морской климат не помог. Е. А. Словцова-Камская  умерла 25 августа 1866 года в возрасте 28 лет.